?

Log in

 
Кэри
13 March 2012 @ 04:34 am
... И когда наступило лето, и жара, и выгоревшим сделалось уже совсем всё вокруг - взлётные поля, солдатская форма, и темно-зелёная ткань палаток скорее стала оливковой, он рассказывал им про Нью-Йорк, прохладный, из стекла и бетона, и рисовал на папиросной бумаге - дома, улицы, фонари. Смеялся - "не выйдет из меня художника". Смеялись вместе с ним.
Каждое утро кто-то улетал на разведку. Иногда летали поодиночке, иногда командир пускал двоих или троих - на всякий случай, для подстраховки. Было, что и боялись. И радовались каждый раз, и поздравляли, когда возвращались живыми и невредимыми. Потом уже вошло в привычку, как дежурство - Иоганн помнил свою так и неоконченную школу, деревянные парты, доску и мел, и, когда однажды он услышал от кого-то фразу "тяжело в учении, легко в бою", то подумал - как же верно. От Антуана он перенял привычку разговаривать с самолётами - однажды подсмотрел, как тот стоял, прислонившись щекой к нагретому солнцем "Лайтнингу", и что-то шептал - может, молитву, может, сказку. Может, его сказки и были молитвами, Иоганн не знал, но верил, что если Бог есть, то однажды война закончится, и они все вернутся домой, и Антуан напишет еще много-много книг. Он прочёл их все до единой, потом, а пока было лето, жара, и искрящееся море под крылом самолёта, и первый ночной полёт.

***
Это было 4 июля, Иоганн хорошо запомнил, потому что в их части стояли американцы, и в тот вечер они принесли вино. Пару бутылок зелёного стекла, пузатых, пыльных и липких, на двадцать человек - как раз по глотку. Вино было французским (американцев еще подкалывали, что не родное, не из Штатов; американцы шутливо огрызались - пейте, что дают), вино было душистым, кисловатым и терпким, но совсем не освежало. Стояла засуха, каждый день ждали дождя, как манны небесной, а дождя всё не было. И от костра шёл жар, и воротник свежевыстиранной формы натирал шею, и Иоганн был уже почти в полудрёме, когда из палатки Главного послышался разговор. Даже не разговор, а просто обрывки фраз на повышенных тонах, и один раз, когда ветки в огне трещали совсем тихонько, послышался звук удара по столу - книгой или папкой. И всё. А потом из палатки вышел Антуан, долго, надрывно кашлял в платок, поймал на себе их взгляд - и даже не улыбнулся, как обычно. Молча козырнул и зашагал прочь. Когда его коренастая фигура совсем исчезла из виду, кто-то из американцев пожал плечами.
- Сидел бы на месте, чего туда рваться. Вообще странно, что его сюда всё-таки взяли, с его депрессией.
Иоганн не знал, что такое депрессия. Сожаление, когда кто-то из товарищей не возвращался; тоска по дому; мучительное ожидание писем, которые так редко приходили; и даже иногда предательски наворачивающиеся слёзы - это всё было понятно и знакомо, а мифической депрессии в его мире не существовало, но так или иначе, весь смысл был налицо, и не было важно, где причина, где следствие: Антуана не хотели пускать в небо. Антуану было грустно.
А потом однажды на их авиабазе приземлились истребители, больше и мощнее, чем ЯКи, на которых летала их дивизия. Они все, и зеленые мальчишки, и те, кто был званием постарше, тогда высыпали на поле: посмотреть на "чудо техники", и Главный - при всех - сдался и махнул рукой, и по-отечески, хоть и был старше всего на несколько лет, похлопал Антуана, стоявшего в первых рядах, по плечу. Антуан просветлел лицом. Из них всех только он один умел пилотировать "Лайтнинги".

***
Новобранцы были бойкими. Успели перезнакомиться в дороге, в казарму ввалились, смеясь и шумя, на что синхронно скривились "старики", и только один оставался в стороне. Высокий, смуглый, с глазищами в пол-лица, он вошел последним, сразу прошел к своей койке, молча её застелил, молча разложил вещи из вещмешка. Не оглядывался по сторонам, как другие, смотрел прямо перед собой. Как будто спиной чувствовал направленные в его сторону недобрые взгляды. И когда откуда-то из угла раздался издевательский оклик - "эй, дуче!" - не обернулся, только дёрнул плечом, словно отгоняя назойливую муху. Он так и молчал все два дня, пока его не перевели, терпеливо пропуская мимо ушей обидные словечки, и все в итоге сделали вывод, что он то ли глухой, то ли немой, а через два дня он уже встречал их на аэродроме, сунув руки в карманы, широко улыбаясь, будто бы и забыв о нападках.
- Привет. Я Паскаль.
Несмотря на его дружелюбие, к нему все равно привыкли не сразу, некоторые продолжали относиться к новому механику как к вражескому лазутчику, автоматически, кажется, считая любого итальянца приверженцем Муссолини, и даже разъяснения, что Паскаль - с Корсики, а значит, француз, не имели воздействия. Особо упрямые звали его Паскуале - на что он точно так же упрямо не откликался. На вид ему можно было бы дать лет двадцать, если не присматриваться - и только при ярком свете становились заметны мешки под глазами и ранние морщины. И когда один из самолётов вернулся весь искорёженный (и как только долетел!), и Паскаль, пытаясь сделать хоть что-нибудь, не вылезал из ангара круглыми сутками и перестал бриться, стало заметно, что он далеко не подросток. В остальном же - мальчишка мальчишкой. Бренчал по вечерам на гитаре незамысловатые песенки, выделывал на турнике акробатические номера - гибкий, как кошка, гуттаперчевый, чуть ли не в узел завязывался, вырезал из дерева чётки и фигурки и раздаривал всей части. И рабочий комбинезон, защитного цвета, с эмблемой ВВС Свободной Франции на рукаве, был из-за худобы ему велик и сидел мешковато.
О нём знали не много. Знали, что был добровольцем - сбежал с Корсики в грузовом отсеке парома, на перекладных добрался до Тулузы, где был призывной пункт, нанялся механиком - а его по распределению направили обратно. Потом выяснилось, что брать на фронт Паскаля вовсе не хотели - у него, единственного кормильца в семье, оставались дома мать и младшая сестра. Он не писал им писем. Не носил с собой фотографий в нагрудном кармане. Не навещал в увольнительных. Когда - по негласной традиции - солдаты обменивались друг с другом адресами и напутствиями - "если я вдруг... ну, ты понимаешь, передай им...", он, не высовываясь, сидел в углу и читал потрепанную Библию.
- Я все равно вернусь, - отвечал на вопросы, - так зачем готовиться к худшему? Они же меня ждут, как я могу не вернуться? А если возвращаться - то насовсем.
Казалось, он даже не замечал, что вокруг идёт война. Паскалю было без разницы, где делать свою работу, на фронте или в тылу. Всё, что его заботило - нет ли шумов в моторах, не сбиваются ли с хода турбины, всё ли смазано и отлажено. У него были золотые руки. Паскаль не чинил самолёты. Он их воскрешал.
 
 
Кэри
06 February 2012 @ 01:13 am

So please be kind,
And take me home (c)


I never never want to go home,
Because I haven't got one anymore (c)


Аксель снова приходит домой за полночь. Увидев меня на пороге комнаты, он предостерегающе вскидывает руку. Сколько бы времени не прошло, у нас всё еще вроде как договорённость, и он не устаёт мне о ней напоминать, цепочкой вот таких жестов. Это его квартира, в которой я живу, его кровать, в которой я сплю, его жизнь, в которую я вломился без спроса – поэтому я не спрашиваю у него, где он бывает и что делает, а он взамен забывает, что я здесь всего лишь гость.
У Акселя стеклянные глаза, даже когда он не под кайфом. Я пожимаю плечами и ухожу на кухню ставить чайник.

- По радио передавали, что в нашем парке кого-то убили.
- Это был не я.
- А мог быть и ты.
- Мы сейчас явно смотрим на ситуацию с разных сторон.

(Помню, как мы познакомились. Я таскался за ним, как привязанный, по всему бару, а он не знал, куда от меня деться. Наша интернациональная компания уже разбрелась по разным углам: где-то зажимались, где-то курили дурь, а я остался один, почти без денег, без ночлежки. Час назад Ханна указала мне на высокого жилистого парня в армейской майке и сказала: у него есть то, что тебе нужно, расслабься. Она слиняла с кем-то из байкеров, а я протиснулся через толпу, встал рядом с ним и больше не отходил ни на шаг. Аксель однажды сказал, что ему никогда в жизни не было так страшно, как в тот вечер, когда я отключился у него на руках. Я смеюсь и не верю. Это же Аксель, как ему может быть страшно.
Мы вообще не часто это обсуждаем, познакомились – ну и бог с ним. По сути, единственной фразой, которую я услышал от него за пару часов, была: «Чужим не продаю. Тебе не продам». Аксель был дилером, и у него были принципы, а у меня было шило в известном месте и тонна красноречия. Уже не помню, какими уговорами я выцыганил у него эту злосчастную марку, но, впрочем, я не помню вообще ничего до следующего утра. И то, что он поддался на мои уговоры, совсем не сделало меня своим. Когда он приходит домой, я редко выхожу его встречать. Иногда мне кажется, он до сих пор не привык, что живёт не один.)

Мы пьём чай, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Сегодня он ничего не принимал, а значит, молчалив. Я грею босые ноги об старый радиатор, Аксель развалился на моем матрасе и считает фосфорные звезды на потолке. Их шестьдесят четыре, восемь упаковок по восемь звёзд, я знаю, я сам их клеил. Поворочавшись немного, он, так и не дойдя до своей комнаты, засыпает, голый до пояса, уткнувшись лицом в подушку. Веснушчатые плечи, безвольно вытянутые вдоль тела руки. Я вижу спящего Акселя так редко, что его неподвижность меня смущает. Все эти несколько часов до рассвета я пытаюсь его нарисовать – но в результате зависаю где-то в районе выступающих позвонков, и утром, когда солнце уже начинает заглядывать в окно, у меня в альбоме проступает только скалистый горный хребет, залитый холодным небесным неоном.


***

Аксель знает, что со мной что-то не так, с самой первой встречи. Даже с его рассеянностью это сложно не заметить.
- Как ты с этим живёшь? – однажды он спрашивает меня за завтраком, без какой-либо подводки. Это в его стиле, ляпнуть что-то между делом, в паузе между глотком чая и бутербродом, и очень удивиться, когда собеседник в ответ сделает квадратные глаза. – Ну, зная, что однажды что-то пойдёт не так, и ты умрешь?
Я не могу удержаться от улыбки, таким бестактным мне кажется его вопрос. Таким по-детски прямым.
- А ты сам собираешься жить вечно? Ты не умрёшь?
- В твоем случае вероятности больше, - пожимает плечами мой друг.

(Помню наше первое лето. Мы сидели на крыше пятиэтажки, свесив босые ноги вниз, и солнце напекало нам макушки. Я зачем-то в порыве откровенности рассказывал ему о том, как меня в первый раз бросила девушка. С каждым моим словом выражение на лице Акселя становилось все более недоуменным.
- Зачем мне всё это знать?
- Потому что ты мой лучший друг, - растерянно ответил я.
- Я не твой друг, - холодно и с расстановкой, чтоб до меня наверняка дошло, - я твой сосед по квартире. Соседям по квартире бессмысленно рассказывать истории из своей прыщавой юности. Они их все равно не оценят, так что будь добр.
Акселю около тридцати. Он старше меня на пять лет, выглядит – ровесником. В ответ на его менторский тон, которым он раньше разговаривал с малолетними преступниками, я бы с удовольствием сказал что-то колкое, вроде «боишься ответственности?» или «конечно, у таких, как ты, друзей не бывает», но мне никогда не хватало на это бойкости.)

Вот и сейчас я не напоминаю ему о том, что умереть от передоза куда проще, чем переходя дорогу на красный свет или огрызаясь на пьяную компанию. О том, что где-то на заводе уже сейчас, может быть, сходит со станка тот самый шприц, который его убьет – не напоминаю тоже.
- В любом случае, я же знаю, что делаю, правда? – улыбаюсь Акселю поверх чашки той улыбкой, которая определенно призывает свернуть разговор.
- Когда ты просился ко мне жить, ты, наверное, тоже всё знал.
Аксель шумно отодвигает стул, нарочно топая ногами, выходит в коридор. При каждом шаге его штаны с низкой посадкой так и норовят сползти, и он неловко придерживает их за карман. Мне хочется думать, что он за меня волнуется. Но на самом деле он просто боится, что однажды к нему придут и спросят, кем ему приходился мой труп.

***

Прихожу в себя от того, что мне на голову течет ледяная вода. Долбит в затылок, стекает по шее холодной мерзкой удавкой, попадает в нос и рот. В голове загорается паническое – не захлебнуться бы. Я отшатываюсь и ударяюсь локтем об унитаз. Вроде бы только что я танцевал в клубе, а сейчас кулём валяюсь на холодном полу в чьей-то ванной, белой-белой, как приёмный покой. С трудом разгибая колени, поднимаюсь на ноги и выползаю наружу. Меня мутит.

Аксель стоит ко мне спиной и курит в приоткрытое окно. У него на кухне та же стерильная чистота, что и в ванной, словно здесь никто и не живёт. Я замечаю это даже в таком состоянии. Стол, два табурета, электрический чайник. В распахнутом настежь навесном шкафчике одиноко ютится пара чашек и, россыпью, груда блистеров с таблетками. Мне до сих пор страшно от того, что я мог захлебнуться. Я хочу заорать, но проглатываю слова еще на вдохе, потому что стоит мне хоть пикнуть - и звук разлетится по этой бесконечной кухне, начнет стучать молоточками по стенам, начнет звенеть, подпрыгивая на паркете, как металлические шарики ртути, и огромная белая кухня треснет изнутри, как трескается на торте сахарная глазурь. Но сколько бы я не давился тишиной, Аксель все равно меня слышит, вздрагивает - будто и не ожидал, и оборачивается. У него круглые глаза, как у диснеевской мыши. Меня так и подмывает взять грифель и пририсовать ему классические мышиные усы - по три черточки на каждой щеке. Кажется, наковальня в моей голове стихает. Кажется, начинается приход.

(Помню, как мы ездили на базу отдыха. Деревянные домики с яркими крышами, сауна, качели на берегу. Я сидел на них до поздней ночи, смотрел на звёзды и там же и заснул, а в семь утра Аксель схватил меня вместе с пледом в охапку и потащил к озеру. Я ненавижу холодную воду, я не умею плавать, я брыкался и упирался. Хотя, думаю, вздумай я отбиться всерьёз - просто врезал бы ему как следует, и всё. Длинные цепкие руки Акселя заключили меня в кольцо, своими лопатками я чувствовал его ключицы, кость об кость, слышал его смех и горячее дыхание у уха. Но даже если бы я бесславно утоп, то в их шведскую Вальхаллу все равно попал бы победителем - потому что обычно Аксель ненавидел прикасаться к людям, и людей, которые прикасались к нему. Но у кромки воды он меня всё-таки отпустил.
- Ладно, так и быть, живи. Мне вечером на работу, давай собираться домой?
Я не держался на ногах и, оступившись на скользких камнях, полетел в озеро сам, без посторонней помощи. Его реплика догнала меня в падении. Перехватило дыхание, то ли от резкого понижения температуры, то ли от этого случайно брошенного слова, которое на мгновение вернуло меня в детство – в голове почему-то всплыло мамино «Антон, домой», ежевечернее и звонкое.
- Домой?
Аксель посмотрел на меня, как на умалишенного.
- Нет, ты, если хочешь, можешь ехать в зоопарк.
Глупо было цепляться к простым определениям, но всё-таки я сидел по пояс в воде, улыбался и чувствовал, как в горле встаёт комок.)

А потом, когда обои на противоположной стене наконец прекращают изображать из себя телевизор, я начинаю плакать. Аксель уже успел увести меня из кухни, и мы сидим с ним рядышком на матрасе, и я почему-то держу себя за горло. Под ладонью ходит взад-вперед острый кадык, и, кажется, несколько минут назад я боялся, что моя кожа может прорваться как листок бумаги. Мы сидим, и я рыдаю. Вываливаю на него всё – начиная смертью отца и выброшенным паспортом, заканчивая тем, что он скотина, потому что продал мне ЛСД.
- Вот так новости, - задумчиво говорит Аксель. Я бы на его месте ударил. Но вместо этого он выходит из комнаты, возвращается с пачкой салфеток, протягивает одну мне – и только потом уже, когда я не обращаю на нее никакого внимания, бъёт, и так заканчивается мой первый и последний трип. Вкусом крови во рту. Ощущением стыда. Всепоглощающим чувством признательности к человеку, который сидит рядом со мной и материт меня на все лады.

***

Было сложно принять тот факт, что жизнь проста, как два цента, если ее специально не усложнять. Весь мир без границ. Нет ничего запретного. Делай всё, что тебе вздумается, если это не мешает другим. Мой самолет улетал из Арланды через полтора часа, и, по-хорошему, я еще успевал добраться до аэропорта, если бы вскочил с кровати сию минуту и поймал такси. Но я лежал на кровати в хостеле, бессмысленно смотрел в потолок и не шевелился. Хотя, если бы я умел, я бы подбрасывал монетку. В фильмах это выглядит многозначительно. Но мои монетки всегда падают, не успев толком взлететь, так что даже орёл-решка мне не были доступны. А было бы хорошо: орёл – лететь, решка – оставаться, зависнет в воздухе – и всё магическим образом наладится само собой. Я снова стану послушным домашним мальчиком из пригорода Парижа, закончу художественный колледж, отец проживет до ста лет и будет мной гордиться, у меня будет мягкий покладистый характер и собственная выставка в Же де Пом.
Отец умер три дня назад.
Отец умер.
А я лежал на кровати, бессмысленно смотрел в потолок и ждал, пока самолёт к нему улетит без меня.

(Помню, как мы идём по супермаркету. Я плетусь сзади, Аксель ловко фланирует впереди и ворчит, что мы не взяли тележку, и ему приходится тащить все продукты на себе. Кидаю в корзину банку брусничного варенья. В списке покупок варенья нет, поэтому Аксель, даже не спрашивая, выкладывает его обратно.
- Приступ шопоголизма? – бросает он мне через плечо и смеется.
Когда на выходе срабатывает сигнальная рамка, и охранник флегматично достаёт эту же банку из кармана моей куртки, ему уже не так смешно. Не знаю, какие сказки он рассказывает охране, но нас в конце концов отпускают с миром. Я выхожу из магазина, злосчастное варенье лежит в моём рюкзаке, Аксель злой, как тысяча чертей, а я понятия не имею, как объяснить самому себе, что мне сейчас не нужно идти на почту и слать отцу гостинец, как я делал это раньше - десяток раз из самых разных стран. Мне очень пусто от того, что приходится отказываться от этой привычки. Мы приходим домой, и я извожу весь купленный хлеб на сладкие бутерброды. Получасовая ругань, потом мы вдвоём съедаем бутерброды в знак примирения, и всё это так весело и беззаботно, что в какой-то момент я забываю, с чего всё началось.)

Отец умер от инфаркта в неполные пятьдесят. Мы разговаривали с ним за пару дней до этого, он был весел, шутил и давал мне наставления, и ничто не предвещало. Никогда не предвещает. И когда я умру, конечно же, тоже не будет. Всё это было полной бессмыслицей. Я закрыл глаза, раскинул в сторону руки и ноги и попытался представить себе, как это – смерть. Когда рвётся в сердце сосуд, когда перестаешь дышать, когда душа отделяется от тела, и ты видишь себя со стороны, а потом растворяешься в потоке белого света – и вот, тебя уже нет. Я закрыл глаза, а когда открыл, меня и в самом деле уже не было. Так получилось. Я никогда не был чьим-то братом и мужем. Я давно уже перестал быть учеником и художником. А теперь я не был даже сыном. Воздушный шарик, которому обрезали нитку и отпустили в небо.
И тут до меня дошло. Жизнь, на самом деле, проста как два цента. Делай, что хочешь – твоя жизнь, тебе её и жить. Я мог не прощаться с отцом. Я мог наплевать на наследство. Я мог спрыгнуть с моста, ограбить банк, поцеловать любую мимо проходящую девушку, уехать в Мексику, подраться с кем-то в подворотне, закурить, и сделать еще сотню безумных вещей, потому что это все равно ничего бы не изменило – рано или поздно, но однажды меня не станет. А если время не линейно, то значит, где-то – пусть и через пятьдесят лет - меня нет уже сейчас.
Меня просто не существует.
Я никто.
А значит, я могу быть кем угодно.
Я лежал на кровати, бессмысленно смотрел в потолок и ждал, пока мой самолет улетит без меня. А когда дождался, вышел на улицу и выбросил свой паспорт в первый попавшийся мусорный бак. В тот момент мне было так свободно, что казалось, я смогу подняться в небо без всяких самолетов.

***

Он выставляет меня за двери, сразу же, как я более-менее прихожу в себя. Когда через пару часов он выходит из квартиры, я сижу на лестничной клетке, там же, где он меня и оставил. Колупаю стену канцелярским ножом. На краске уже нацарапаны наши имена, Эйфелева башня, невнятные полоски, которые изображают лес. Мне было очень скучно его ждать.
Он проходит мимо меня, спускается вниз. Я слышу, как хлопает дверь парадного. Через полминуты хлопает снова. Аксель возвращается.
- Ты долго будешь тут сидеть? Тебя пинком с лестницы спустить?
У него воинственный вид, в этой куртке с поднятым воротником. Мне всё равно. Мне всё равно некуда идти. Может, сейчас он меня изобьёт, и я истеку кровью на этих ступеньках, хоть в этом и нет никакого смысла.
- Мы в ответе за тех, кого приручили, - говорю я ему по-французски. Аксель непонимающе хлопает глазами. Перевожу. Объясняю. Говорю ему, что он меня спас и теперь несёт ответственность, и, если уж поступаться принципами, то нужно быть готовым к тому, что это повлечет за собой последствия. Говорю: я твоё последствие. Меньше всего я ожидаю, что он начнет смеяться.
- Вот так и делай добрые дела. Я, значит, рискую тут своей репутацией… фиг с ней, с репутацией, я рискую своей спиной, пока тащу тебя на четвертый этаж, чтоб ты не сдох случайно на улице, выслушиваю твою истерику, а теперь ты еще собираешься у меня поселиться? Маленький французский ублюдок! Что я с тобой буду делать?
Аксель смеется, но глаза у него все равно холодные. К взмокшему лбу прилип светлый завиток. Закончив тираду, он улыбается мне так широко, что я невольно представляю себе кого-то вроде Джокера, с безумным, разорванным ртом, и уже во второй раз за сегодняшний день мне становится страшно. Весь этот разговор занимает не более пяти минут, и я не знаю, к чему это всё. Накручиваю волосы на палец и думаю, что если Аксель сейчас снова скажет мне уйти – я уйду. А то говорю что-то, лишь бы говорить, хватаюсь за незнакомого мне парня, как утопающий за последнюю соломинку. Мне бы вспомнить сейчас, что я уже не тону, что я утонул уже давно.
Я жду, что он мне скажет, и от предвкушения ноет в солнечном сплетении. Что бы Аксель не сказал – что-то закончится, что-то начнется, а мне только этого и надо. Только бы не останавливаться.

(Помню, как было тяжело входить в колею. Я продолжал упорно переходить дорогу на красный свет и драться на улицах, потом дрался из-за этого с Акселем, потом он зашивал мне бровь. Вступил по интернету в клуб самоубийц, вышел из него. К наркотикам, правда, больше ни разу не притрагивался – умирать от них второй раз мне не хотелось. Иногда собирал рюкзак, чтоб уйти – но всегда оставался. Наверное, потому что меня никто не держал. Брился налысо, отращивал волосы, осветлял. Потом устроился барменом в тот самый бар – Аксель замолвил за меня слово. Привык прятать глаза, когда мимо на улице проходили полицейские. Привык ждать, когда на лестнице послышатся шаги. Снова привык жить, и остановиться было совсем не так страшно, как мне казалось, и никакие кандалы не натирали мне запястья.)

Но когда однажды что-то действительно заканчивается, я оказываюсь не готов. У меня всё так же тянет под ложечкой, и это то же самое предвкушение, что и всегда – только теперь внутри как будто что-то обрывается.
Аксель умирает – раньше меня. Аксель умирает – не от передоза, от пневмонии. Две недели я ухаживаю за ним, бегаю с мокрыми полотенцами, с таблетками, с уколами. Я учусь бодяжить героин, потому что у него начинаются ломки, а сам он не в состоянии поднять даже руку. Я не зову врачей, потому что он так просит. Я слушаю, как он в бреду зовёт мать – которая его предала, которая свидетельствовала против него в суде, которую он ненавидит. Я так сильно боюсь, что он умрёт у меня на руках, что не отхожу от него ни на шаг, потому что знаю: пока я рядом, я не дам ему умереть.
А потом он всё-таки умирает.
Я закрылся в ванной, я не слышал его хрипов, я не видел, как судорожно он комкал простыню. Мне приходится выдирать её из его кулака. Я расчесываю ему волосы. Мажу тональным кремом синяки от уколов. Спускаю в унитаз все шприцы, фольгу, порошок. Собираю свои вещи. Отправляю смс его матери, с его же мобильника – приезжай скорее. Целую его в остывающий лоб. Ненавижу его. Борюсь с внезапно нахлынувшим желанием вкатить себе дозу – вспоминаю, что ничего не оставил. Не закрываю ему глаза. Пусть смотрит. Пусть посмотрит на меня в последний раз. И я посмотрю на него. Когда закрываю за собой дверь, не захлопываю её, чтоб можно было войти – матери, полиции, хоть кому-нибудь.
Не мне.
Мне теперь, как и в тот вечер, когда мы встретились, идти некуда.
А значит, я могу идти куда угодно.
- Забери меня домой, - шепчу я, сидя на ступеньках у парадного, пока жду такси. – Пожалуйста, Аксель, забери меня домой.
Я продолжаю шептать это вслух и про себя в дороге.
Я шепчу эти магические слова, когда захожу в здание аэропорта.
И когда протягиваю девушке в униформе паспорт Акселя – тысячу раз залитый кофе и потрёпанный – тоже шепчу.
Только когда она возвращает мне паспорт и дежурно улыбается – хорошей вам дороги! – в моей голове больше не остаётся никаких слов.
Теперь я – Аксель.
Теперь я скоро буду дома.


FIN.
 
 
Кэри
01 June 2011 @ 12:10 am
Магнус устает от телефонных звонков и компьютеров, забивается в свой угол, зарывается в бумаги и думает, что в их отделе собрали ущербных со всей шведской полиции, ни одного нормального человека не работает в этом офисе, все сплошь сумасшедшие, все как на подбор.
Взять хотя бы Анну-Брит. В последнее время у Анны-Брит мокрые ресницы, распухший нос и открытая пачка бумажных платков на столе. Иногда она плачет, когда думает, что ее никто не видит, всё чаще задерживается на работе и всё больше внимания уделяет шефу, и это бросается Магнусу в глаза: то, как она смотрит на Валландера, как внимательно слушает его, беспокоится о нём, и это раздражает, с какой стороны ни посмотри. Почему-то за три года работы Магнусу никто ни разу не сказал: парень, иди-ка ты домой и отдохни как следует. Почему-то, стоило ему однажды заикнуться о том, что шеф выглядит, будто снятый с креста, его едва не испепелили взглядом и мстительно отправили копаться в архиве. Но все эти претензии, разумеется, безосновательны: Магнус вполне высыпается, а что позволено коллеге – женщине на грани развода, уж конечно, не позволено наглому стажёру.
Или вот Сведберг, земля ему пухом, со своей несчастливой и непонятной любовью – эта история облетела весь участок, как ни старались ее умолчать, несколько раз Магнус даже наблюдал воочию, как за спиной у Валландера начинали шушукаться, кивая ему вслед. Магнус краснеет, когда об этом думает, а потом бледнеет, потому что мысли предсказуемо уходят в другую плоскость, а именно: странность Калле Сведберга вовсе не в его сексуальных предпочтениях, и даже не в том, что он мертвец, в отличие от всех остальных, а в том, что, сам того не зная, он разделил жизнь Магнуса на «до» и «после» - и Магнус даже не понимает, когда именно это произошло. События тех дней крутятся у него в голове, как стекляшки детского калейдоскопа.
Он впервые потерял друга (и понятия не имеет, как сам Калле отнёсся бы к такому заявлению – друг тут, понимаешь ли, нашелся, - но думать по-другому у него не получается).
Он впервые убил человека – и хуже всего то, - он это понял сразу же, пока его тошнило за дверью, - хуже всего то, что это было меньшее зло из возможных, обменять жизнь двоих, а то и троих (вира за Сведберга) на одну жизнь; меньшее – но всё же зло. Магнусу почти каждую ночь снятся те две секунды, на которые он не опоздал, только в этих снах он все-таки опаздывает, и руки его все равно обагрены, не кровью преступника, но кровью Курта Валландера, и, вопреки логике, эти кошмары приносят ему облегчение, когда он просыпается: всё же он всё сделал, как надо, не было другого выхода, не было.
И, впервые, когда он после похорон, поддавшись порыву, ободряюще обнял шефа за плечи, тот не посмотрел на него как на пустое место, не сбросил руку с презрением, а улыбнулся, грустно, благодарно и как равному – и, по итогам, именно эта улыбка и добила его окончательно. Магнус Мартинссон, который, на минуточку, пару лет назад разменял четверть века, еще никогда не чувствовал себя таким взрослым и значимым, и когда он вспоминает об этом моменте, то невольно краснеет снова, и думает, что, наверное, среди всех сумасшедших Истада он самый главный.

 
 
Кэри
09 March 2011 @ 08:34 pm
http://krutipoi.ru/
бесплатный онлайн-курс от Школы Огня - как крутить пои?
 
 
 
Кэри
23 January 2011 @ 07:31 pm
У каждого героя должна быть своя тихая гавань, в которой он мог бы залечить свои раны. Однажды Коннор обнаруживает себя сидящим всё на той же кухне, и белая тюлевая занавеска на окне по-прежнему знакомо колышется от ветра, только сейчас не ночь, а утро, и розы на подоконнике еще в бутонах. Смутно, он понимает, что не появился здесь из ниоткуда, и даже, кажется, вспоминает - ходил, ел, чинил сломанный ящик комода, гладил кота; а может, только хочет себя убедить, что вспоминает.
- Сколько я здесь? - спрашивает он.
Ребекка смеется.
- Недели две. Может, чуть меньше. Проснулся наконец, доброе утро.
Кофе не имеет никакого вкуса, он не горький, не сладкий, и не бодрит. Закуривать - в этой-то чистенькой, прилизанной комнатке - даже не хочется.
- И нифига не картонный у меня кофе, - обиженно отвечает она, когда он делится с ней своими ощущениями. - Ты и картон никогда не жевал, так что не надо.
Отворачиваясь к плите, она тихонько добавляет:
- Бедный мой.
Коннор не спрашивает, почему. Он должен догадываться сам. Всегда - сам. Спустя какое-то время он понимает, что она имела в виду, когда его прошибает холодный пот, а волоски на руках встают дыбом.
- Привыкай, - коротко бросает она, а после обнимает его и стоит рядом, пока он, зажмурившись, кусает собственную руку до белых, мертвых следов - чтоб не заорать. - Будет больно, милый. В любом случае, что бы ты для себя не решил.
- Это всё был не сон, - говорит он, когда обретает способность говорить. - Меня тут не было несколько месяцев. Настоящих, длинных месяцев. Мы ушли, а потом я вернулся один. Так?
Она кивает.
- Видел бы ты себя, когда заявился.
- То есть всё это... было по-настоящему.
- Ага.
- Блядь, - меланхолично заключает Коннор и вдруг со всей силы ударяется лбом об столешницу.
- Ты можешь быть здесь столько, сколько захочешь.
Она целует его в щеку и треплет по волосам и гладит по покрасневшему лбу.
- Оклемаешься, привыкнешь. Только я бы не советовала долго засиживаться. У тебя есть километраж, у тебя есть опыт, у тебя есть еще пункты в списке. Да, у тебя нет напарника, но ты не можешь просто выбросить всё это из жизни. Не смей забывать, ты понял?
Он устало смотрит поверх ее плеча в окно.
- Может, еще посоветуешь записать? Я не знаю, как дальше одному. Я не хочу знать, что было по-другому. Такое чувство, что я заверну за угол - а там грёбаный Постапокалипсис, и пустота. И туман. Сейчас же весна, да? Была осень. Понимаешь, Бекки? Осень.
- Запиши, - отвечает она невпопад.
У каждого героя должна быть своя тихая гавань и должна быть смелость ее покинуть, иначе какой он тогда герой. Но Коннор остается.

***
Его звали Тони. Тони его бросил, когда до одного из пунктов назначения оставалось всего ничего. И все закончилось в Милуоки. Коктейль из дыма, озерного тумана и утреннего инея на стеклах машины.
Тони сбил грузовик. Тони утонул. Тони украли инопланетяне. Или, вот, хорошая версия – Тони застрелился. У него был венок из полевых цветов, он вообще любил плести – корзины, человечков, венки – сколько Коннор его помнил. Этот венок он и держал в сложенных на груди мертвых руках, когда уплывал в старенькой лодке вниз по реке. В реке отражалось синее-синее небо, а у Тони были ясные глаза и складки у рта, когда он улыбался. От этого улыбка казалась еще честнее, чем она была. Он в тот месяц работал в оружейном магазине и носил фартук, запачканный маслом для чистки и смазки оружия. Коннор говорил ему - даже незаряженное ружье стреляет, брат. Тони смеялся.
Тони умер, а как – неважно, подошел бы любой вариант, кроме Тони, который ушел в их общее лето один. До лета тогда оставалось еще долгих полгода.

***
Со временем становится все хуже и хуже.
- Я убил его, - говорит Коннор, запустив пальцы себе в волосы. - Я его убил.
- Ты выдаешь желаемое за действительное, - отвечает она, ловко упаковывая фарфоровые чашечки в бумагу. - Тебе приснилось. Или ты крышей двинулся. Что выбираешь?
Упаковочная бумага шуршит, совсем как обертки от гамбургеров, которыми они с Тони питались, пока жили в Омахе - после двух, а то и трех рабочих смен неизбежно не оставалось сил не только на готовку, но даже на то, чтоб держать вилку. Тони смеялся и говорил, что, когда они доедут до пункта назначения, он приготовит настоящий пирог с ревенем. Коннор понятия не имел, что такое ревень, но почему-то представлял себе некую рассыпчатую гадость вроде замороженной картошки фри, а когда Бекки потом, узнав о таких диких взглядах, испекла этот чертов пирог, его долго тошнило.
- Этот камень. Он был такой острый, такой тяжелый, - продолжает он, - или нет, не камень. Металлический брусок. Я вбил его ему в голову. Прямо в висок. Прямо в его идиотскую, дурную башку.
- Тебе вызывать копов или психушку? - предлагает Бекки.
Коннор закрывает лицо руками.
- Ты не понимаешь.
Она остается невозмутимой, но ее губы едва заметно кривятся. Ребекка никогда не думала, что всё развалится так медленно, тоскливо и прозаично, она рассчитывала хотя бы помирать громко и с музыкой, но оркестр, вероятно, задержался где-то в пути. И она не заметила, прошляпила момент, когда этот дом, который всегда казался больше сказкой, чем реальным местом, перестал ей принадлежать. Рано или поздно место, где находится больной, превращается в больничную палату. Так и здесь. Коннор, со своим запахом сигарет на чердаке, Коннор с бессонницей и ночными кошмарами, с ужасом в глазах, когда он прибегал иногда из города, захлопывал за собой дверь, а потом не казал носа на улицу еще несколько дней, Коннор всё испортил, и даже у святых, каковой Ребекка всегда себя считала, терпение не бесконечно. Заставить себя расстаться с насиженным местом было тяжело. Еще тяжелее было объяснить Коннору, почему они должны уехать. Перемены. Перемены всегда к лучшему, малыш, говорила она вслух, а про себя пыталась понять - убеждала ли она его, или утешала себя.
- Иногда мне кажется, что я вижу его на другой стороне улицы. Он ухмыляется, глядя на меня из-за столба, из витрин, из-за чьего-то плеча. А когда я думаю, что сбросил его в озеро, всё пропадает. И это всегда оказывается кто-то другой. Просто похожий.
Бекки вздыхает с облегчением и, не сходя с места, дотягивается и гладит его по волосам. Всё-таки самовнушение, думает она, не безнадежен, жить будет.
- Ты скучаешь по нему, - тихо говорит она.
Он поднимает на нее глаза, чистые-чистые, как яркое весеннее небо.
- Я его ненавижу, - отвечает он будничным, спокойным тоном. - Я его убил.

***
На новом месте легче не становится. Однажды Бекки звонят с автозаправки, куда Коннор устроился на подработку, и говорят – заберите своего невменяемого. Коннор ждет ее на лавочке возле магазина, у него разбиты в кровь руки и лицо, но он этого даже не замечает, только сидит и качается вперед-назад, будто в трансе. Она бежит внутрь, просит воды. У девочки за прилавком в глазах жалость.
- Он как будто с ума сошел. Набросился на клиента с кулаками, еле оттащили. Хорошо, хоть человек нормальный попался, сам врезал ему как следует и не стал копам звонить. Коннор вообще нормальный, на него никто ни разу не жаловался, а тут такое… Ты его жена, да?
Бекки, даже не отдавая себе отчета, дотрагивается до пальца – кольца нет, да и с чего бы ему там быть.
- Нет. Сестра.
На улице она садится перед ним на корточки и начинает оттирать засохшую кровь.
- Ну что случилось, горе?
- Я его видел, - отвечает Коннор бесцветно, - я видел Тони. Я говорил с ним, я трогал его. Я ничего не понимаю.
На новом месте у них маленькая квартирка и очень тонкие стены. По ночам Бекки не может заснуть и тогда ей приходится слушать, как Коннор гоняет по кругу одни и те же песни, смеется, плачет, и повторяет, как заведенный – блядь, Тони, зачем, зачем, зачем, мы же еще столько не сделали. Иногда он выходит на улицу и бродит вокруг дома. Тогда она напяливает на себя халат, спускается и забирает его. В последнее время, правда, это происходит все реже, Коннор становится все спокойнее – и примерно тогда же она начинает получать открытки без обратного адреса. Иногда на них нарисован грустный смайлик, иногда – написано «прости», иногда – «ждите», совсем редко – бессмысленные каракули, как будто ручку дали трехлетнему ребенку. Каждый раз открытки из разных мест, каждый раз места всё ближе и ближе к ним. Доставая их из ящика, Бекки, взрослая, здравомыслящая женщина, боится, что сумасшествие может оказаться заразным и следующую открытку она уже отбросит в сторону, завизжит, затопает ногами с воплем «господи, он же умер, как он может это слать?». Потом ей становится стыдно за такие мысли. Но то, что открытки от Тони, она знает точно.
- Шшш, - Ребекка берет Коннора за руку, как маленького ребенка, и ведет к машине. – Тебе показалось. Тони не может здесь быть. Ты снова обознался. Он же умер, помнишь?
И в этот момент ей хочется саму себя ударить за это нелепое подыгрывание, но правда была бы еще больнее.

***
Месяц назад Коннор срывается и уезжает в Висконсин.
- Мне нужно проверить, - единственное объяснение, которое он ей дает. Он звонит уже в пути, из придорожного автомата, немного виновато и сбивчиво говорит, что не придет к ужину, и к завтраку, и еще несколько дней она может его не ждать. Бекки не помнит, когда в последний раз в его голосе звучала такая твердость, как сейчас, когда на все расспросы и увещевания он отвечает ей: - Я не вернусь, пока всё не проверю.
«Это, вероятно, тот случай, когда говорят, что убийцы всегда возвращаются на место преступления», думает Бекки, «фантомный убийца, фантомное преступление».
А возвращается он очень задумчивым.
- Там так красиво.
Она наливает ему апельсиновый чай, хлопочет по кухне, радостная от того, что Коннор никуда не встрял по дороге.
- Все такие же туманы. Я отвык уже. Знаешь, Бекки, я пошел на то место. Хотел найти его труп. Господи, я просто хотел попросить у него прощения. Как ты думаешь, куда мог деться человек с простреленной головой?
Коннор в возбуждении стучит ребром ладони по столу. Волосы у него на висках потемнели от пота.
- Я не нашел его. Я не нашел Тони.
«Еще бы», думает Бекки, пожимает плечами и молчит. И ни слова не говорит о телефонных звонках, которые пришли на смену открыткам.
- А знаешь, почему? – он пристально смотрит на нее и уголки его губ подрагивают, словно он вот-вот улыбнется. – Потому что он жив.
Она замирает с недомытой тарелкой в руках. Потом оборачивается, не поверив своим ушам. Еще сегодня утром, пока Коннор спал, она злым шепотом, скороговоркой говорила с тишиной в трубке, упрашивая больше не звонить сюда – а он, оказывается, всё знал? Она плохо прятала открытки? Тони нашел его раньше?
- Тони жив, - повторяет Коннор медленно и с расстановкой, и улыбка действительно расплывается у него на лице. – Он скоро придет за мной. И мы уедем.
Он допивает чай одним большим, шумным глотком, и встаёт.
- Пойду собирать вещи, Бекки. Недолго осталось. Там, в Висконсине, уйма работы, нам будет чем заняться.
- Ты выздоровел, - ошеломленно говорит Бекки. – Кон. Ты выздоровел.
Коннор смеется. Она так давно не слышала его смеха.
- Господи. Тони жив, конечно же, и он приедет обязательно, он уже совсем рядом! – Бекки лихорадочно ходит по кухне взад-вперед. Теперь нет смысла прятаться и что-то скрывать, сейчас она может рассказать ему всё, он поймет и услышит её, и не будет зажимать ладонями уши, и всё отрицать, его помешательство прошло, он всё вспомнил – что бы там у них той осенью не случилось, и никакого убийства не было – она в этом никогда не сомневалась, но как же приятно увидеть тому подтверждение, – Смотри, Кон!
Но он уже стоит на пороге и, все так же улыбаясь, повторяет еще раз:
- Тони жив. Я же не нашел его труп.
Бекки остается на кухне одна с пачкой открыток в руках.

***
У себя в комнате Коннор распахивает окно настежь и мурлычет себе под нос:
- Уедем, туда. Там так красиво, так красиво. Тони, где ты прячешься, напарник, приходи скорее.
В глазах Коннора - весь туман Мичиганского озера.
 
 
Кэри
27 December 2010 @ 04:10 pm
“Assange is like the authoritarian televangelist: give me your money, support me, admire me, pledge allegiance to me, but don’t question me. I will bring you salvation — or a trove of embarrassing government documents — but don’t ask any questions.” (c) Sarah Posner

Иногда неудобно быть таким тупым и далеким от политики, когда хочешь сформулировать мысль, а не можешь - потому что ни в зуб ногой в теме.
На тумблере один мальчик (ну, по крайней мере, я думаю, что это был мальчик, ибо в англосегменте их там фиг разберешь) вчера сказал - one can support Wikileaks without supporting Assange. Так вот ровным счетом и наоборот, можно поддерживать Ассанжа и не поддерживать Викиликс (хотя вчера я битый час добивался от подопытного соседа ответа, как это выглядит с моральной точки зрения - поддерживать самого человека, несмотря на то, что не поддерживаешь его идею).
И вот ничего нового я сейчас не скажу, все уже давно до меня сказано сторонниками этого мнения, но как по мне, Викиликс не заслуживает того, что о ней говорят - демократия, свобода слова, то, чего достоин любой народ... Да ладно. Она же useless для этого самого, обычного народа, а то и не просто useless, but can cause only harm.
Допустим, выложен в сеть секретный документ - неважно, про армию, про аграрную политику, или еще про что. Его прочитают обычные люди из народа, которые не имеют отношения к власти и к управлению страной. Вопрос: сколько человек из них действительно поймут, в чем его суть, механизм, и в чем их наебало правительство, и наебало ли вообще? Из тысячи, допустим - я сомневаюсь, что поймут хотя бы 200. Остальные не поймут ничего, но правительство хаять все равно начнут - как же, от них что-то утаили! Камон. Я, конечно, за равноправие и всё такое, но есть вещи, которые не нужно знать всем - во избежание; это как дай атомную бомбу ученым - и дай атомную бомбу дураку какому-нибудь, энивей, во втором случае вероятность катастрофы намного, намного выше. Это не утаивание информации. Это просто каждому свое. Но народ этого не понимает же, и с радостью поведется на провокацию. А те 200, которые поймут - все равно ничего сделать не смогут, а кто и не захочет; я не верю в революции по таким поводам и масштабам. Для обычных людей Викиликс - это раздутый мыльный пузырь. Простое сотрясание воздуха. Ни о чем. За словами о свободе слова и демократии не стоит практически ничего. За людей обидно. А на более высоком уровне - это, да, может принести только вред - провокации, вбросы и троллинг никогда до добра не доводили.
Что касается самого Ассанжа как создателя и руководителя этой структуры... Вот если взять выборку из Тёмных Властелинов Мира (лол, ага), то половина из них стали Тёмными только потому, что в самом начале что-то не так поняли. Как в школе учили - если в самом начале уравнения допустить ошибку - всё, результат будет в корне неверным. Или как в том анекдоте - celebrate, not celibate. Так и тут. С одной стороны, кажется, что он действительно верит в то, что говорит и создает (и именно поэтому, кстати, так убедителен в своих "проповедях"), и верит настолько, что не видит погрешностей в своей системе, как они видны со стороны. Идеалист поставил себе цель во благо всего мира, что называется. (Что сам мир считает благом, мир не спросили). Его позиция жертвы и Мессии в этом случае - просто priceless, таких сказочных долбоёбов еще поискать надо. Да, это я с любовью. С другой стороны - Ассанж гениальный манипулятор, этого нельзя не отметить, и, зараза, умный. Мне слабо верится в то, что он вот так без оглядки мог окунуться в революцию и информационную войну, не преследуя какой-то своей выгоды. (Воплощение в жизнь собственной концепции я выгодой не считаю в данном случае). Вот и разберись; причем хоть в том, хоть в том случае цитата про телеевангелиста абсолютно точна.
Тем не менее, про поддержку. Все действия Ассанжа укладываются в одну фразу. "I'm just a messenger, don't shoot me down". И после осознания этого уже неважно, по-настоящему ли он хочет добра, пусть даже в своем понимании этой идеи, да и добро ли это вообще, или это всё просто успешное прикрытие. Неважно. Don't shoot the Messenger.

А в общем и целом мне очень импонирует его идея изменить мир. И фраза Courage is contagious. Его энергию да в мирные бы цели - цены бы не было.
Что касается изнасилований... Если он действительно не сделал ничего плохого, то заявление в прессу о том, что девушки не виноваты, а стали жертвой политических интриг и их чуть ли не вынудили написать заявление - заслуживает уважения. Если же он виновен, то... тем не менее. Так упорно гнуть свою линию, обернуть все себе на пользу, и, наверняка, потом выйти сухим из воды - надо иметь талант. Своего же мнения по поводу виновен или невиновен у меня нет. I don't care.
Книге - радуюсь. "I don't want to write this book but I have to" вызывает у меня приступы идиотского хихиканья. Если не хочешь, но надо - расслабься и получай удовольствие. Ему стоит сделать эту автобиографию бомбой и напакостить как можно большему количеству народа.
А людей, которые всерьез говорят о расстреле... боюсь.
 
 
Кэри
23 November 2010 @ 01:00 pm
 
 
Кэри
11 November 2010 @ 01:52 am
Питер - странный город. Однажды кое-кто сказал про музыку - хорошие песни те, которые не оставляют после себя навязчивых ассоциаций (не дословно, но смысл передан); так вот Питер - такой же. От каждого города они остаются, ассоциации, эмоции и отпечатки; самые яркие; когда я думаю о Харькове, я первым делом вспоминаю свои 17, и февраль с немыслимым снегопадом, и единственное в жизни опоздание на поезд, и снова снег-снег-снег, господи, какие тогда были хлопья, а, и в свете фонарей это всё было совсем волшебно, а еще вспоминаю настойку пустырника, которой мы умудрились упиться в хлам, и я до сих пор не понимаю как; Львов - я в последнее время вспоминаю его чаще и чаще, и скучаю безумно, что смешно - концерт Криса к этому не имеет никакого отношения, потому что сам город - не историческая часть, а почти окраина, с дребезжащим трамвайчиком, утренняя, сонная, с узенькими улочками и кав'ярнями с коваными вывесками, зеленая-зеленая - самый настоящий, теплый, душистый май, на рынке продавали вербу, я спрашивал у людей дорогу - мне отвечали чуть ли не на польском, но с улыбкой, я слушал IAMX в наушниках - дурак потому что, надо было слушать город, там никто почти не ходил в наушниках, Львов всегда представлялся мне гордым и напыщенным, а он совсем домашний, разве что выпечкой не пахнет - и я уверен, что даже если не на Stare Misto, но в мае я снова туда поеду; Кривой Рог - о каких ассоциациях идет речь, когда я оттуда, такое ощущение, и не уезжал даже, когда мне знаком там каждый сантиметр асфальта и каждая вывеска, город, где прошли мои первые 16 лет, пока всё не пошло наперекосяк; Киев - мне до сих пор жаль, что всё так получилось, что город, к которому ты приезжаешь в гости - совсем не то же самое, что город, в котором ты живешь, мне до сих пор жаль, что я не смог его полюбить так, как он этого, несомненно, заслуживает, я его не люблю, но я его знаю, он у меня в крови - четыре года, конечно, не шестнадцать, но я привыкаю быстро, и только возле памятника Маэстро я немножечко, наверное, касаюсь того Киева, которым все восхищаются, матери городов русских; а еще Владимир-Волынский, и Мончегорск, и Мурманск - я не смогу передать словами ни одного ощущения от этих городов, я слишком сильно их люблю; и Москва, в которой я до сих пор, кажется, чувствую себя как в гостях - потому что влюблен в каждую минуту, проведенную здесь, эти улицы, дома, транспорт, места, это всё звучит наверняка по-идиотски, ну и пусть - я с детства видел этот город по телевизору, я читал о нем в книгах, смешно даже как-то, что меня здесь не было раньше; вот, и все это так больше, чем мое сердце, самое важное, и с каждым городом у меня своя история, которая и задает определение, она - это первое, наверное, что приходит на ум; а Питер - Питер, он другой совсем. Я был в нем четырежды, это в четыре раза больше, чем во всех тех городах, что я перечислил, не считая тех, где жил; я приезжаю туда не в гости - но и не домой, я даже не чувствую того возбуждения, которое испытываешь, садясь в поезд, который увезет тебя куда-то, все эти поездки напоминают будничное путешествие на другой конец Москвы; хотя у меня с ним должно быть связано очень многое, очень много первого, вот начиная (кстати, ровно два года назад, внезапно) с того момента, как я впервые ступил на перрон Московского вокзала и меня тут же стошнило, мда, здесь была моя первая поездка на электричке, здесь был мой первый попробованный Шериданс, здесь был мой первый секс с девушкой, здесь был мой первый серьезный приступ паники, и первое же что-то взбрело в голову - когда под проливным дождем в Сосновом Бору я потащился искать граффити на гаражах, которое увидел из окна такси - оно было нечеловеческим совершенно, и когда-нибудь я снова туда наведаюсь, посмотреть на него, потом был великий арбенинский период - альбом "Цунами" объяснит это лучше, чем я, а потом было это лето, и окраина, и разговоры на балконе, и буря в пять утра, и потом уже - осень, и я совсем не хочу об этом говорить, потому что это всё слишком личное - только вот здесь же и самое главное - это Питер, детка, он такой странный, он как будто стирает память - к нему привязано так много, но в то же время - совсем ничего, я вспоминаю - но это как будто происходило не со мной, ничего не щемит в сердце, совсем равнодушно, хотя зная себя, и будь это какой-то другой город, я бы не ступил туда теперь и шагу, было бы слишком больно вспоминать, но когда я приеду в ноябре - это буду в очередной раз новый я и новый Питер, каждый раз как в первый раз, никаких любимых мест (если меня, конечно, не понесет на Оккервиль, хотя - даже если и понесет, кто знает), никаких ассоциаций, чистый лист. Странный это город. Тихий. Весь в себе.
 
 
Кэри
28 October 2010 @ 02:09 pm
1. Поставьте плеер на shuffle.
2. Выберите ваши любимые строки из первых двадцати песен.
3. Пусть ваши читатели попробуют угадать из каких песен взяты строки.
4. Не жульничать! Будете искать в поисковиках - так будет неинтересно.

1. I can hear your prayers
Your burdens I will bear
But first I need your hand
So forever can begin

2. Baby I'll treat you right to you, never treat you wrong
Oh I don't care about your house, come and telephone
Honey, please, continue to do all that you do
You've got the sweetest voice and look like Erykah Badu

3.Why can't we see
That when we bleed we bleed the same

4.The city is burning
The ocean is turning
Our only chance is the lighthouse

5. One cloudy day we both lost the game
We drifted so far and away
Nothing is quite as cruel as a child
Sometimes we break the unbreakable, sometimes

6.This church of mine may not be recognised by steeple
But that doesn't mean that I will walk without a God

7.I will be the one that's gonna find you
I will be the one that's gonna guide you
My love is a burning, consuming fire

8.This is a stand off
A Molotov cocktail
On the house
You thought I was a write off
You better think again

9.'Cause I never wanna see you a sad girl
Don't be a bad girl

10.Полюби, и мне осталось жить
Ровно девять лун, а после вечное солнце.

11.So if she’s somewhere near me
I hope to God she hears me
There’s no one else could ever make me feel
I’m so alive

12.So please understand if you take her hand
You get much more than you bargained for

13.Nine cold crimes in the night please forgive me
Ten are the tears that are frozen on your face
Eleven I know I'm not your favorite man
Twelve I'll take you like only I can

14.And I dreamed your dream for you and your dream is real
How can you look at me as if I was just another one of your deals?

15.Cause I'm raisin' the bar, I shoot for the moon
But I'm too busy gazin' at stars, I feel amazin'

16.I'm so glad we know just what to do
And exactly who's to blame

17.And if I told you that I loved you
You'd maybe think there's something wrong
I'm not a man of too many faces
The mask I wear is one

18.I'll let some air come in the window
Kind of wakes me up a little
I don't turn on the radio
Coz they play shit, like....You know


19.And if we can find where we belong,
We'll have to make it on our own.
Face all the burn and take it out
Because the only hope for me is you

20.We took the bus way down to Venice
Went bodysurfing in the waves
Staring out at the horizon
On those teenage summer days
 
 
 
Кэри
26 May 2010 @ 01:06 pm
в Киеве до 9го июня, потом всё.
кто хочет - ловит по номеру +3-8-097-752-39-69, будем прощаться.

москвичи - ну вы поняли, да? =)
 
 
Кэри
31 March 2010 @ 07:43 pm
вопрос важный, одна штука.

кто-нибудь собирается 22 мая во Львов на "Старе місто"?
 
 
Кэри
30 March 2010 @ 10:06 am
он лежит с открытыми глазами, уткнувшись взглядом в обивку (кстати, какого она цвета? в темноте не видно), и старается не засыпать, потому что воздуха становится все меньше и меньше, и он боится, что, уснув, уже не проснется, хотя - тут он щупает себя за ребра и снова не находит никаких ран - вряд ли ему стоит этого бояться. он то ли грезит, то ли бредит, и все время почему-то вспоминает одно и то же - как болели содранные ладони, когда они закапывали труп Тони. лопата становилась все тяжелее и тяжелее, мир все сильнее давил на плечи, и в один прекрасный момент он швырнул лопату на землю и выматерился так, что во рту остался вкус горького перца, а взгляды окружающих - один, коллективный, недоуменный взгляд - хлестнул непониманием наотмашь. ему перестало нравиться происходящее, он просто хотел домой, и немного - к матери, хотел высушить намокшие волосы, хотел, черт подери, домашнего печенья, и плевать было на то, что они все в одной упряжке, и он почти развернулся, чтоб уйти, как Саймон, до этого просто стоящий рядом, наклонился и взял его лопату, сказав - я закончу, и, конечно же, тогда он никуда не ушел. когда есть кто-то, кто готов продолжить начатое тобой, если тебя вдруг не станет - можно позволить себе остаться. он думает о Саймоне, и с отстраненным удивлением ловит себя на мысли, что ему не хватает его - придурка, фрика, такого жутковатого и неуклюжего, который запросто мог испугать до полусмерти, внезапно появившись за спиной из ниоткуда, только сейчас ему кажется, что это не так уж и плохо - когда у тебя за спиной кто-то есть. это все от одиночества, - думает он, - я тут сам свихнусь, если ни одна сволочь меня не вытащит, - и на этот раз по-настоящему засыпает, и ему снится в кошмаре мертвая обнаженная девушка с синяками на горле. очень хочется возмутиться - а не хватит ли, это еще кто такая?! - но тело, в котором он находится - чужое, непривычное, еще более худое, чем у него - его не слушается, и он обнаруживает, что тащит труп по берегу реки, изредка поддевая носками кроссовок камушки, а потом сталкивает девушку в воду, глядя, как медленно она исчезает под толщей зеленоватой мути, и кажется, что сердце его сейчас разорвется на ошметки от сотни вопросов, в которых преобладают слова "почему" и "как же так", и от чудовищного чувства ответственности за весь этот окружающий мир, которому никто - никто! - кроме него не откроет глаза на то, как нужно жить правильно, и он просыпается со стоном, весь взмокший от испарины, напуганный той безумной жаждой, которую испытывал во сне, и тем одиночеством, когда ни одна живая душа не сможет - и не захочет - его остановить, что бы он не делал, не заставит нажать на тормоза, не схватит рывком за плечо, когда он ринется в пропасть, а просыпается он от того, что кто-то стучит в его деревянный потолок и зовет его - голосом Саймона.
 
 
Кэри
25 March 2010 @ 03:54 pm
если кому-то нужны инвайты на lockerz.com - их есть у меня.
 
 
Кэри
23 March 2010 @ 11:44 pm
 
 
 
Кэри
21 March 2010 @ 01:19 pm
- Ты подросла, - говорит ей с печальной улыбкой Шляпник. - Мой храбрый Мальчик-с-Пальчик.

У Алисы обветренное лицо и волосы насквозь просолены морским бризом, а еще Алиса носит перчатки с крагами и мужские бриджи, Алиса вернулась победителем из дальних странствий, и ей теперь и море по колено. По щекам Алисы текут слезы, большие, прозрачные и соленые, как та морская вода. Совсем уже взрослая, самостоятельная, покорившая все мыслимые и немыслимые высоты, она по-прежнему и та маленькая девочка, и тот нескладный подросток, которые бывали в волшебной Стране Чудес. Алиса улыбается сквозь слезы.

- Подросла. Теперь ты больше не сможешь посадить меня в чайник.

Шляпник без румян бледен настолько, что его лицо практически не отличается цветом от серых больничных подушек. Шляпа лежит рядом, ее поля затерты и обтрепаны. Алиса машинально проводит пальцем по замше, оставляя на ней чуть заметную светлую полоску.

- Ты пришел за мной? Через Нору?

- Если дверь открыта, через нее можно пройти в обе стороны, Алиса. Если дверь открыта... - повторяет Шляпник задумчиво и поднимает глаза. Зелень бутылочного стекла в его взгляде на секунду вспыхивает, а затем снова гаснет, уступая место тусклой желтизне. - Ты не вернулась. Но это неважно. Знаешь, у вас здесь так шумно, что я почти не слышу собственных мыслей.

- Шляпник... как же ты? - она берет его руки в свои. Ее голос дрожит от нежности. - Бедный мой, безумный Шляпник.

- Я спрашивал у людей, не видели ли они девочку Алису. Я пытался развеселить котов, чтоб они улыбнулись. Я танцевал. А твоя Страна такая... нормальная. - он умолкает, и долго смотрит в окно. Потом, встрепенувшись, словно большой воробей, добавляет: - Они даже не знают, что общего у вороны и школьной парты!

Сквозь дверное стекло Алиса видит доктора, который выразительно постукивает по наручным часам. Время посещений в психиатрических лечебницах строго ограничено для всех, даже если ты занимаешься благотворительностью. Даже если ты - девушка, которая занимается ею несмотря на то, что о ней судачит весь Лондон в плену предрассудков. Шляпник следит за направлением ее взгляда.

- Ты снова меня забудешь? - вдруг спрашивает он, и Алиса не слышит в его голосе надежды, или страха, или ожидания какого-то ответа, Шляпник просто спрашивает, словно предполагая данность. В его рыжих кудрях она видит тонкую проволоку седины.

- Я - Алиса Кингсли, - просто отвечает она, прикладывая ладонь к его исхудавшей щеке. - И это мой мир. На этот раз все будет так, как захочу я. А я хочу устроить с тобой чаепитие. Нам есть, о чем поговорить.

Иногда Шляпник умеет улыбаться не хуже Чешира.
 
 
Кэри
15 March 2010 @ 03:06 am
Он дремал, привалившись головой к оконному стеклу. Хотя и дремотой это было назвать сложно, потому что старенький автобус подпрыгивал на каждом ухабе, и каждый раз его неприятно прикладывало лбом. Спустя уже минут двадцать такой езды сон с него слетел окончательно, и теперь он сидел с закрытыми глазами уже из чистого упрямства. В автобусе пахло машинным маслом, теплой выпечкой и кофе - расположившиеся впереди старушки - о, с каким неодобрением они смотрели на него, когда он пытался свернуться калачиком на своем заднем сидении - старушки завтракали, и оживленно делились какими-то своими старушечьими новостями.
Он открыл глаза и уткнулся взглядом в матовую серую муть. Окна запотели. Он неохотно принял в кресле вертикальное положение и нарисовал на стекле круг. В нем - еще один. И еще. Немного подумав, пририсовал несколько линий. Теперь получалась уже не мишень, а солнышко. Он рассмеялся и стер рисунок, открыв себе доступ к тому, что проносилось за окном по ходу автобуса.
Горы виднелись вдали, покрытые туманным покрывалом. Цепляясь верхушками за рваные облака, они тянулись длинной грядой, и, наверное, дорога, по которой ехал автобус, даже должна была их пересечь. Тоннели он ненавидел, но эти горы, по крайней мере, на первый взгляд казались безопасными. Он забрался на сидение с ногами и, сдвинув в сторону задвижку, высунулся в форточку. Первый же порыв ветра заставил его закашляться, когда воздух попал "не в то горло", сразу же растрепались и волосы. После того, как его в последний раз заставала на улице такая погода - как раз в тот момент, когда ему приспичило закурить - ему пришлось несколько часов вертеться перед зеркалом и пытаться по возможности незаметно состричь сожженные кончики. Но сейчас ветер был нежным, а воздух - весенним, свежим и сладким, как будто на поле цвела жимолость (хотя скорее всего он бы не отличил жимолость от чего-либо еще). Скоро должно было прийти время для маков, и он с легкостью представил себе, как сюда придут школьники из окрестностей, чтоб нарвать цветов для Дня Поминовения. Маки. Да. Всё вокруг в этот момент показалось ему нереальным, словно он взглянул на мир через волшебное цветное стекло.
- В таком случае, я Элли. А это корыто - мой домик, который куда-то меня несет. А вот там на тропинке, раз уж это маковое поле, дрыхнет какая-нибудь зверюга. Точно, - пожаловался он в пространство. Пространство тоже казалось сказочным и разрисованным акварельными красками. Начинало припекать солнце - до полудня оставалось не так уж и много времени.
Еще немного поторчав в окне, он выбрался в проход и застыл на середине. Потребовалось несколько долгих секунд, чтоб прийти в себя, потому что отчаянно хотелось обратно на воздух - дышать, чувствовать, жить. Какие-то пять минут, проведенные в сельской местности, заряжают тебя энергией на неделю вперед, подумал он, и только сейчас обратил внимание на своих попутчиц, которые уставились на него как-то подозрительно.
- Юноша, - обратилась к нему та, что сидела ближе всех. У нее была соломенная шляпка с вишенками, и он подумал, что она носит ее, должно быть, еще с войны, когда такие изделия были в моде. - Юноша, вы в порядке?
Он не сразу понял, что она имеет ввиду. Потом, когда дошло, рассмеялся, тем самым стерев с лица наверняка глупую, восторженную улыбку, которая, видимо, и озадачила старушек.
- Пасхальная благодать, леди, - ответил он, устраиваясь обратно в кресле и открывая глянцевый потрепанный журнал, который валялся рядом. - На меня снизошла пасхальная благодать.
 
 
Кэри
03 March 2010 @ 11:15 pm
На его внутреннем счетчике километраж перевалил уже, наверное, за несколько тысяч, хотя сколько он прошел в действительности, он не знал. Чем дольше он шел, тем теплее становилось. Таял снег. Солнце садилось все позже и позже. В воздухе пахло весной. До границы штата оставалось несколько часов, а он понял, что больше не может идти дальше. В этот момент ему как никогда хотелось перейти на другую сторону дороги и отчаянно начать голосовать, чего он ни разу не делал по пути сюда, и бежать, бежать отсюда со всех ног, потому что, казалось, чем ближе к границе, тем отчетливей у него внутри шевелилась тревога. От высыхающего асфальта поднимался пар, и где-то на каждый двадцатый шаг - он считал, чтоб было легче - ему казалось, что он ступает в вязкое, горячее болото с ядовитыми испарениями. Каждый двадцатый шаг становился испытанием, каждый двадцать первый - облегчением. Навстречу проехала фура, и он долго еще оглядывался ей вслед, сглатывая подступивший к горлу комок. А потом он понял, что не сделает больше ни шагу. Он присел на обочине на корточки и выдернул из обледеневшей земли чудом выжившую, зеленую травинку. Понюхал ее. Скомкал, выбросил в сторону.
- Я люблю тебя, - прошептал он, дотрагиваясь ладонью до грязно-белой корки, сначала - просто прикасаясь, потом нажимая все сильнее и сильнее. Колкий наст вдавливался в кожу, оставляя на ней микроскопические точки-проколы. - Я люблю тебя, - не обращаясь ни к кому конкретному.
Дальше было больно рукам. Он пришел в себя как раз в тот момент, когда хрипло ругался, скребя пальцами черную, мокрую землю, не заметив, что уже разодрал в кровь ногти. "Будет столбняк, блядь" - первое, что пришло в голову, было одновременно и последним. А следующее просветление рассудка случилось уже, когда он сидел в чьей-то кабине, дрожал, и жадно хлебал из термоса теплый чай с коньяком вперемешку.
- Где мы?
Бородатый толстяк в необъятной клетчатой рубашке покачал головой.
- В Орегоне, гребаный нарик.

Больше всего ему сейчас хотелось позвонить Крису. Тот бы обматерил его, бросил трубку, потом перезвонил бы сам. Крис его любил, так или иначе. Крису можно было бы рассказать о том, как он подох на той трассе, и спросить - Крисси, детка, с кем ты сейчас говоришь, кто перешел границу вместо меня, против моей воли, скажи, Крисси, кто я, мать твою, я - живой? Но Крис был не в себе. Ему сейчас было не до того.
 
 
Кэри
20 February 2010 @ 06:52 pm
Он прячется от дождя в убогом сарае за кукурузным полем. Когда привыкаешь к внезапности того, что после приступа приходишь в себя и не понимаешь, где находишься, становится легче. Начинаешь получать своего рода удовольствие от проживания двух жизней одновременно. Через несколько часов это закончится, он проснется и пойдет дальше, а пока он разворачивает карту и тычет пальцем в нее наугад. Алабама. Где-то в Алабаме может быть человек, с которым он связан. Будь девайс не бумажно-потрепанным, а... впрочем, парень, ты не из будущего, забудь... он мог бы приблизить к себе изображение и увидеть его - кого-нибудь, кто сейчас идет, спит, курит, думает, да что угодно. Он закрывает глаза и чувствует, как ресницы предательски намокают. Вся Земля, вся Земля состоит из сплошной паутины, дороги, реки, телефонные провода, а где-то над Землей, и он не знает - то ли на высоте человеческого роста, то ли на несколько километров выше проходит другая, невидимая паутина, которая соединяет их всех, будто призраков людей, захороненных в одной братской могиле. Он открывает рот и без единого звука кричит, долго, а потом он утыкается лицом в колени, и у него от крика болят щеки, и ему кажется, что впервые ему больно настолько - до безмолвного вопля в пустоту. Если бы он мог, он бы телепортировался в чертову Алабаму, нашел этого человека, схватил за плечи, и никогда бы больше не отпустил - только чтоб когда-либо они собрались все вместе, и больше никогда не терялись на пустынных дорогах, но - парень, ты не из будущего, забудь, потому он просто сглатывает, чувствуя в горле застрявший звук от крика, и ждет. Через несколько часов все закончится. Он как раз успеет доплести очередной ловец.

***

- У каждого в мире есть двойник, - говорит она однажды, заваривая мягкий апельсиновый чай, - Просто кому-то везет больше, и его двойник - такой же человек из плоти и крови, а кому-то, ну что поделать - меньше, и вместо двойника у него доппельгангер. И, знаешь, милый, это - хуже, чем раздвоение личности, доппельгангер - он вроде умершего во младенчестве близнеца. Вроде бы и нет его, а все равно кто-то стоит у тебя за плечом, будь он хоть за тысячу километров от тебя, или - если умерший, как я говорю, - ну, умерший, привет капитану Очевидность. А доппельгангеры еще очень жадные. Если с ним встретишься, смотри, как бы он не забрал твою жизнь. Ну, легенды есть такие, читал?
Он не читал никаких легенд. Ему не нужно читать, он и так знает, что все это правда. Не может же он одновременно находиться в двух местах, верно? А между тем говорят (или ему приснилось, или это говорят только у него в голове, не важно), что его на прошлой неделе видели в Л*** на вечеринке, а несколько месяцев назад он покупал кокс у какого-то дилера в Д***, а ведь все это время он находился здесь, на этой кухне, с чаем, с розами на подоконнике, с прикормленным енотом в мусорном баке напротив дома. Он не верит в параллельные и зеркальные миры - всякой дряни и путаницы вполне достаточно и в этом. Он-другой одет так же, у него та же прическа и глаза, он улыбается, он знакомится с людьми, он целенаправленно движется в сторону юга по параллельному пути. А он-настоящий застрял на этой туманной магистрали. Хотя какой, к черту, настоящий. Он отхлебывает остывший чай и чувствует, что для того человека, который сейчас где-то бросил свою машину и стоит, по колено утопая в прибое, доппельгангер - именно он.
 
 
Кэри
03 February 2010 @ 03:05 pm
С Расселом время, кажется, движется вперед с удвоенной скоростью. Он забывает, когда в последний раз нормально питался, когда спал, когда в последний раз был дома, но с Расселом этого и не нужно помнить - он обо всем заботится сам. Он всегда найдет, кого послать домой за одеждой Ноэля, чтоб тому было, во что переодеться; когда им удается выкроить время для сна, он отключает все телефоны, чтоб никто не тревожил его; он подсовывает ему новые и новые приглашения на сеты и хаус-пати. Забота Рассела ненавязчива, в отличие от демонстративной опеки Ди или шефства Джулиана, и постепенно он расслабляется, окончательно позволяя вовлечь себя в этот поток из клубов, музыки, алкогольного угара и трэша.

Рассел напускает на себя почтительный вид, наклоняется и целует его в ладонь. Он чувствует прикосновение к коже сухих губ и щетины.
- Принцесса моя, - говорит Рассел.
- Правильно, для королевы я еще слишком молод, - смеется он в ответ и довольно жмурится. Люди, которые проходят мимо и которые сидят вокруг, принимают их странный тандем как должное, и, кажется, даже рады видеть их вместе, плевать, что с подавляющим большинством лично он не знаком. Но в эту секунду, когда глаза закрыты, а голоса окружающих сливаются в один пестрящий помехами шум, ему становится настолько тепло и спокойно, насколько это возможно, когда ты опираешься на плечо мужчины, которого знаешь две недели, и который целует тебе руки. Вместе с ритмом большого города к Ноэлю приходят и свободные нравы, и, видит бог, все это ему льстит.

Иногда он с трудом удерживается от того, чтоб не начать глупо капризничать, потому что подразумевается, что любое его желание будет выполнено. Один раз он даже кидает пробный шар, когда, дурачась, предлагает уехать на Мадагаскар - и Рассел с самым серьезным видом начинает набирать номер турфирмы.
- Ты можешь на меня положиться. Я люблю тебя, - шепчет ему Рассел на ухо, зажав его в углу на одной из вечеринок.
- Я знаю, - отвечает Ноэль.
Он улыбается, отодвигает Рассела в сторону, и идет в толпу общаться с народом. Теперь ему точно ничего не страшно, потому что даже в толпе он спиной чувствует внимательный взгляд человека, готового прийти к нему в любую секунду. И в первую очередь Ноэль разграничивает для самого себя: то, что он только что сделал - он сделал вовсе не из эгоистичного чувства собственности (что-то вроде "получил, что хотел - гуляй смело", хотя, если подумать, еще кто из них чего хотел). Но это всего лишь продолжается жизнь, в которой появился еще один свершившийся факт - тот, который "я люблю тебя". Он теперь его. И не важно, кто и чей.

Так наступает зима, вместе с худыми лопатками под его ладонями, со скрещенными у него на бедрах ногами, с горячим дыханием в шею, с полной самоотдачей, с запахом вишни в коньяке, с запретом на курение в гостиничных номерах, со знакомым поворотом головы, чтоб поцелуй пришелся в щеку, а не в губы, с грубой фиолетовой кожей сапог, с хромированными поручнями в клубе, с треском бьющихся об стену пластинок, с жадными взглядами, с жалобными взглядами, с просительно поднятыми бровями, с острыми коленями, в которые он утыкается лицом, с неубранной студией, с перчатками, купленными для него на распродаже в Прада, с черепом на футболке, с горячим шоколадом по утрам, с отобранными лезвиями, которые режут ладони, которые пахнут алкоголем, с всюду мелькающим желтым платьем в горошек, с билетами на Мадагаскар, с офисом на четвертом этаже, с сознательно заниженным статусом, с собственническими чувствами, с удвоенным рядом лаков для волос в ванной, с ответственностью, со страхом потерять, с капризами, которые приятно выполнять, с правом требовать, с холодными нетронутыми простынями, с кожаным браслетом, с неразбавленным виски, с царапинами на лице, с ноющей после пощечины ладонью, с десятком одинаковых белых рубашек, с сексом в примерочной магазина, с тяжелым сладким и легким хвойным ароматами, с ссорой со всеми друзьями, с нежным шепотом на ухо, с утренними перебежками до кафе, с россыпью таблеток на столике, с розовым душистым коктейлем, с квадратными каблуками, со стриптизом на людях, с бирюзовым пальто, с внезапным равнодушием, и так зима заканчивается.
 
 
 
Кэри
27 January 2010 @ 11:22 pm
про Эли ему всё рассказывают. как взрослому. вечером родители садят его перед собой на диван, и, вместо того, чтоб задвинуть сказку про экспедицию в Западную Африку, рассказывают правду. спустя час он долго-долго лежит в кровати, свернувшись в клубочек, словно ему холодно. он и так редко видит сестру. по утрам они просто сталкиваются в дверях, по вечерам, когда она возвращается, чаще всего он уже спит. а сейчас он будет видеть ее еще реже. то есть, практически, совсем не видеть. боженька, а может, не надо? я буду послушным. правда. он осторожно пробует эти фразы на вкус. однажды что-то подобное он уже говорил, когда бабушка, мама мамы, вдруг упала посреди гостиной на пол, и не шевелилась. мама тогда причитала что-то вроде этого, а он повторял. сколько ему было, пять? тот случай оставил после себя неприятный осадок. не оформленный пока в слова или ощущения, но каждый раз, когда он об этом вспоминает, ему становится так неуютно, словно его кто-то застукал за чем-то... стыдным. боженька, пусть Эли не умрет? давай... и как будто решившись на что-то, быстро-быстро, скороговоркой, в подушку у меня все впереди, я еще вырасту большой и взрослый, как папа и мама, возьми у меня на секунду запинается, просчитывая, как бы не назвать случайно запредельную, смер... слишком большую цифру два года. два года, и пусть только Эли останется?
Эли тихо сгорает за три месяца. рак крови. родители разводятся еще через пять, он остается с матерью. два года проходят подозрительно быстро, настолько быстро, что он даже не успевает сойти с ума от того, что каждый вечер, ложась спать, мысленно представляет себе календарь на две тысячи энный год, и вычеркивает оттуда по одному дню.
а идти по родительским стопам и становиться врачом он отказывается наотрез. мать с отцом винят друг друга. школьный психолог понимающе кивает. врачи не смогли помочь твоей сестре. неудивительно, что ты этим травмирован. подсознательно ты винишь именно их. он молча соглашается. ей-богу, проще согласиться, чем объяснять, что врачи тут не причем. в самом деле, не объяснишь же, что это такое - лежать глубокой ночью в кровати с открытыми глазами, и чувствовать, как с твоих пальцев стекает что-то. ты откидываешь одеяло - а там ничего, только руки, ноги, все, как положено. расслабляешься - и снова то же самое. и так всю ночь. и это пугает, миссис Смит или как вас там, когда вы двенадцатилетний мальчишка - вас это пугает. потому что это из вас уходят те два года, которые вы пообещали за жизнь вашей сестры. представляете? а теперь представьте весь ужас, когда она умирает. вы боитесь не за нее - вы еще слишком малы, чтоб понимать, что такое смерть. вы боитесь за себя - поначалу, конечно, за то, что отдали эти годы зря, эгоистично и по-детски, и только потом - за то, что вы фальшивка. вы пообещали самое дорогое, что у вас есть - время, а взамен получили пшик. значит, какое-то у вас неправильное время, миссис Уайт, и сами вы неправильные. вот так. не советуйте стать врачом тому, кто все равно никого не сможет спасти.
но всего этого, конечно же, он никому не объясняет. просто иногда он ловит себя на мысли - а что было бы, пообещай я тогда больше.

иногда он говорит - да я год жизни отдам. а потом чутко следит за происходящим - вдруг дела наладятся. а вдруг. вдруг. но большей частью, конечно, он так шутит. ведь все это не может быть всерьез. он никого не умеет спасать.
на самом деле он все еще тот маленький мальчик, который высчитывал подходящую цену, и который чувствовал странное. ему страшно даже представить, сколько лет он уже проиграл, если все это правда.
 
 
Кэри
26 January 2010 @ 11:17 pm
и Кэри тоже здесь.

все, что вы хотели, но боялись спросить ^^
http://www.formspring.me/Kearee
 
 
Кэри
22 January 2010 @ 12:20 am
На много миль вокруг нет ни души. Водитель высаживает его возле двухэтажного деревянного домика, прикидывающегося не то кафе, не то гостиницей, и советует подождать автобуса, который ходит здесь раз в двое суток. Он никуда не спешит, поэтому спустя час спокойно принимает из рук владелицы заведения (как женщина выживает одна в такой глуши, возникает вопрос. ему и в голову не приходит, что вся эта сложная система держится не на одном человеке. он знает только то, что видит) старую деревянную грушу с ключом, и занимает "номер" на втором этаже - кровать, тумбочка, стул, умывальник в конце коридора. В холодильнике бара находится кола. Он открывает банку и забирается на кровать с ногами. За окном собирается ливень, в комнате потрескивает одна-единственная лампочка, которая грозит однажды взорваться, внизу кто-то включил радио. Ему приходит в голову мысль - а сколько людей останавливались здесь до него, и точно так же - что-то делали, чем-то жили, куда-то шли. Он обещает себе, что немного поспит, а потом, потакая детскому любопытству, обшарит комнату с потолка до пола - вдруг найдется что-то интересное от предыдущих жильцов. Судя по карте, здесь должен побывать каждый, кто так же идет с севера на юг.

*****

Он, на самом деле, страшно гордится своим поступком - не выдавая этого, разумеется, вслух, и даже не потому, что выдавать, по большому счету, некому. Даже когда Джулиан начинает бить тревогу - спустя несколько дней после его пропажи, и на экране мобильного высвечивается знакомый номер, он первым делом думает не "какую же трепку мне сейчас вломят", а "я похвастаюсь ему, как далеко я один ушел". В этот день они даже не ругаются. У Джулиана похмелье, и он не может кричать, только вздыхает в трубку и разговаривает, как с ребенком-дауном. После сухого щелчка, когда он обрывает связь, Ноэль, не долго думая, хватает сумку и чешет дальше. Но вплоть до следующего звонка он чувствует, что не продвинулся ни на шаг вперед. Его ноги идут. Его каблуки стираются об асфальтовую ленту. Его одежда провонялась сигаретами и освежителем воздуха для автомобилей. Перед его глазами уже маячит конечный пункт путешествия - такой далекий географически, но тем не менее такой близкий. Но, по крайней мере, пока из кармана не раздается звук знакомого риффа, он чувствует, что все еще стоит на месте, потому что как пуповиной с утробой матери, он все еще связан с домом, все еще - пусть не думает, но помнит, по крайней мере.
Второй звонок разрезает эту пуповину на узенькие ленточки. Джулиан хочет узнать, где он сейчас находится, и куда приехать, чтоб его забрать. Только вот возвращаться он все-таки не хочет.

*****

Она ненавидела смотреть, как он спит. Говорят, что на спящего любимого человека можно смотреть часами. Ну, в том, что она его любит, она не сомневалась. Но все остальное точно было шито белыми нитками. Когда она видела его спящим, ее охватывала злость. Он спал, подогнув колени к животу, обняв подушку или одеяло, тихонько посапывая - он никогда не храпел, зато часто разговаривал, не просыпаясь. А еще он улыбался во сне. Если бы она не знала, сколько ему стукнуло (хотя и так постоянно путалась, то прибавляя ему пару лет, то скидывая), то непременно бы подумала, что перед ней просто слишком, чересчур взросло выглядящий ребенок. Ее злила сама безмятежность, написанная на его лице. Временами, конечно, бывало всякое - его сложно было разбудить, или он не мог заснуть, иногда ворочался с боку на бок (а кто не ворочается-то? разве что трупы), иногда дергался, словно его во сне били током... Но в большинстве случаев его сон был мягким, спокойным и уютным, как фланелевая рубашка. И от этого ей иррационально хотелось опустить подушку ему на лицо и подержать так минут пять. Он не имел никакого права спать так мирно и спокойно, когда ей самой снились кошмары. Увольте, никаких детских травм, любимица в семье, всегда собственная отдельная комната, все как полагается - но спать она не любила. Ее слишком цепко держала реальная жизнь, и, глядя на то, как сейчас рядом сном праведника спал Ноэль, она ощущала себя слишком... тяжеловесной. В этом, наверное, и крылась вся проблема. Ни одной девушке не понравится чувствовать себя тяжеловесной.
Со временем она привыкла будить его, как только просыпалась сама, в зависимости от настроения - локтем либо поцелуем, не раскрывая глаз, пока не услышит сонное "еще чуть-чуть".

*****

"За сколько можно изменить свою жизнь", спрашивает он. У кого-то это происходит в одну минуту, у кого-то, как в каламбуре, на это уходит целая жизнь. "Ну, я болтаюсь где-то посередине," смеется он, но про себя думает - "три месяца, что такое каких-то три месяца, это же сумасшедшая скорость" - и очень гордится собой. "Смотри, как далеко, как быстро я ушел", именно.
Может, все изменилось тогда, когда Ди пихнула его в спину и вытолкала на диджейский подиум, непонятно на что рассчитывая - то ли посмеяться, то ли действительно веря, что он что-то сможет - они не говорят о том, первом вечере. А может, немного позже - когда он вдруг понял, насколько огромен этот мир, и сколько же в нем нерастраченной любви. В любом случае, когда на тебя вдруг сваливается множество людей, которые за что-то тебя ценят, сложно делать вид, что ничего не происходит. Сложно оставлять это за кадром и не думать об этом, или думать, как о чем-то само собой разумеющемся. "В этом смысле раньше было проще. Думать не приходилось вообще", смеется он снова. "И дело даже не в том, что провинциальный мальчик вышел в люди", - говорит он, - "дело в новом взгляде на самого себя. Мир меняет тебя. А ты потом в благодарность меняешь мир." Вечером он меняет свою точку зрения, потому что от этих двух простых слов - "раньше" и "проще" - неприятно тянет под ложечкой. "Раньше было не проще, раньше просто было по-другому", говорит он перед зеркалом вслух и позволяет себе в это поверить. За секунду до этого он еще успевает подумать, что стартовал с места слишком резко, и то, что с ним происходит - обыкновенная перегрузка, как будто тебя вжимает в кресло космонавта и вертит центрифуга. В этом случае нужно просто расслабиться и глубоко вдохнуть.

*****

Если бы он умел, то, не раздумывая, каждый вечер сжигал пару дальних от центра неба звездочек только ради того, чтоб беспрепятственно попадать ключом в замок, когда на всей улице отключают свет. В то же время, он не продал бы свои любимые пластинки даже за миллион долларов. Даже за два миллиона, в чем он свято уверен. Кажется, когда он родился, то божество, которое отвечает за равновесие, по иронии судьбы напилось вдребезги, иначе объяснить такой вопиющий разброс приоритетов нельзя.

*****

- Когда ты был маленький, ты всегда путал, где право, а где лево, - однажды говорит Джулиан, когда они вечером с пивом и чипсами валяются на диване. - Тебя из-за этого чуть не сбила машина. Помнишь?
По телевизору как раз идет передача про ДТП.
- Неа, не помню, - лениво отвечает Ноэль, поудобней укладывая у него голову на плече.
- Я еще подрался с владельцем машины. Правда, он потом извинился и дал мне денег тебе на мороженое.
- Ты купил мне мороженое?
- Еще чего не хватало. Я, между прочим, из-за тебя тогда совершил смертный грех. Ну, чтоб он устыдился. Я соврал, что ты идиот.
Джулиан задумчиво делает паузу.
- Хотя, по здравому размышлению, не так уж сильно я и соврал.
Ноэль не больно двигает кулаком ему в бедро.
- Ты зря об этом рассказал. На то мороженое за столько лет уже набежали сумасшедшие проценты.
 
 
Кэри
11 January 2010 @ 09:33 pm
мы похожи в одном - мы все еще сущие дети. это смех, это горькая складка у рта, это слезы тех, кто ждет нас обратно, это снисходительная улыбка, это все нам адресовано, детям - совсем не эпохи, и вовсе не революции, и даже не этого времени, детям, забывшим своих родителей.

мы слишком малы, чтоб помнить о том, что случилось - да хотя бы вчера. этот мир так огромен, и время все еще кажется вечностью - как и всем, кто не вырос достаточно, чтоб себя паковать в рамки - от звонка до звонка - школа, вышка, семья... ответственность.

мы плачем, мы ждем, нас погладят по вздрагивающим лопаткам, и тут же простят, что такое разбитая чашка в масштабе всего человечества, в самом-то деле? а потом точно так же шутя разбиваем чьи-то сердца. мы просто не видим разницы. нас не учили.

наши раны все еще лечатся древним магическим способом: подуй, поцелуй, пошепчи - и все успокоится. мы не знаем слова опасность. мы забыли о болевом пороге, мы играясь живем в минус, мы живем только тем, что сегодня. мы просто смертельно больны этой жизнью, до последнего вздоха.

ты пиши ему чаще, хотя бы - когда скучаешь. он, конечно, дурак, но тоже тебя любит, не спеши, не разбейся на поворотах, не забудь дорогу домой, одевайся всегда по погоде, не бросайся в объятия первых встречных, и, серьезно, пиши ему чаще - "я живой, я вернусь. Ноэль."
 
 
 
 
Кэри
07 December 2009 @ 01:32 pm
Нид хэлп.
У нас все опять не слава богу.

Дано: Новый ноут без какой-либо системы с (важно!) защитой от нелицензионной Висты. Мальчик-сисадмин каким-то образом (не знаю, каким, я при этом не присутствовал) эту защиту взломал/обошел и поставил мне обычную Винду.

Вопрос: Есть ли гарантия, что защита взломана полностью, и при попытке переустановить Винду я на нее не напорюсь?
 
 
Кэри
07 December 2009 @ 09:09 am
а тем временем раз уж нога срослась..

Москва. 21 декабря - 28 декабря, 7 января - 9 января.

Кэри там будет. И будет рад кого-нибудь увидеть.
 
 
Кэри
08 November 2009 @ 11:38 pm
1.3

лети куда глаза глядят, куда ведет тропа,
алмазной пылью выстлана по небу,
твой дом теперь потерян навсегда.
теперь мы оба - альфа и омега,
с той разницей, что время как вода,
мое - течет, твое - стоит, ...коллега.
срывай с шинели звездочки погон,
разбрасывая ярким снегопадом,
и не забудь - я звал тебя с собой.
сражайся со стоглавой немотой,
с чудовищными гидрами сомнений,
молись - хоть "черт возьми", хоть "боже мой",
агностик из полсотенных столетий...
крутись как белка в вечном колесе,
на части рви балласт воспоминаний,
и можешь не держать себя в узде.
твори, что хочешь. я оставлю этот мир тебе.
мне есть еще куда бежать и чем спасаться,
ты только не вини себя за все, что на Земле,
в тот день...

я сам бы поступил - точь в точь.
не смей сдаваться.
 
 
Кэри
05 November 2009 @ 04:34 pm
1.1

в объективной реальности
минус на минус
ни разу не станет плюсом.
чудеса твоей арифметики.
умножая печаль и боль,
вычитая из сердца страх,
и считая на ранах
крупицами дроби соль,
ты решаешь задачи впотьмах,
и блуждаешь в неясных векторах...

если всю твою жизнь вопреки здравым смыслам
сейчас разделить на двоих,
что в итоге получим в ответах?


(Кэр явно бредит, угу)
 
 
Кэри
05 November 2009 @ 02:12 pm
1.1

настрой свой браслет на встречу,
координаты ты должен знать:
до первой звезды, дальше - направо,
и так до самой зари.
тебя не должно волновать,
что секунды сменяются днями, сезоны - годами,
безжалостно тает в пространстве
космических нот попурри,
так что (и я повторяю) -
настрой свой браслет
на встречу.
ведь ты же вечен.

1.2

константа в пространстве и времени
ты ярким метеоритом
рушишь вдребезги все законы
межпланетные и земные.
постоянная переменная.

ты ведь помнишь, смерти, в общем-то, нет,
если тьма, где-то должен найтись и свет,
и сквозь звездную пыль и хвосты комет
ты пройдешь через всю вселенную.

даже если погаснут звезды.
ты найдешь, где встретить рассвет.
 
 
 
Кэри
09 October 2009 @ 11:12 am
На Russian Slash & Yaoi Awards открылось голосование.
Кэри при желании можно поддержать здесь в номинации № 2 "Лучший слэш по зарубежному фандому".
Ми-ми-ми. =)
 
 
Кэри
03 October 2009 @ 01:29 pm
А у тебя вся жизнь – как мозаичный тротуар
как витраж из чужих сердец
как ковер из опавших листьев
где каждый желтый листок – отдельная чья-то песня

Ты делаешь шаг, другой
у тебя из-под ног разлетаются
брызги луж
стеклянные капли льда
хрустальная пыль бокалов с шампанским
небрежно столкнутых локтём со стола
и ломкое крошево/кружево веры

И так осень – лето – весна - зима, и снова зима, и снова, и снова
вечный круговорот
цепляться, ломая ногти
за режущий край воронки
чтоб только не утонуть
и глотать по ночам обрывки бессмысленных разговоров

Ничего уже не вернуть
ни цветов, ни шуток, ни утренних поцелуев,
ни пробежек по снежному вечеру
ни душных салонов такси
ни сигаретного дыма
ни горького вкуса слез от ссор.
и все это только мне, а сколько же их
/следов твоего пребывания/
у других – из того витража сердец…

твоя жизнь – как сотни завязанных узелков
на глади этого мира.
 
 
Кэри
02 October 2009 @ 08:13 pm
Я безумно, безумно, безумно хочу в зимнюю Москву.
На кухню, где будут стоять две чашки - для нас двоих.
На кухню, в которой я не буду курить - потому что ты не переносишь дым.
На кухню, где будет готовить ужин влюбленный Гексли.
Где я буду ждать твоих приходов.
Сколько еще будет у нас вторых октября, знать бы.
Люблю.
 
 
Кэри
17 September 2009 @ 11:07 am
Это не фик. На фик у меня не хватило фантазии. Я просто взял и начал записывать то, что любезно нашептывает мне БиБиСи. Также - во всем виноват Кэмпбелл и колокола. Также - у меня хватает наглости надеяться, что для тех, кто не видел "Психушку", оно может сконать за ориджинал.

"Сделайте радио погромче"

Сделайте радио погромче. Вы слышите шорох микрофона. Слышите стук. Слышите отзвук дурацкого, по-мальчишески заливистого смеха. А потом вы слышите голос.

Вы слышите меня.

Меня зовут Эдди МакКенна, мне сорок, и я самый настоящий, законченный неудачник. Вам кажется, что у вас в жизни черная полоса? Машина обрызгала вас грязью, вы забыли выключить утюг, ваша любимая кошечка внезапно родила пищащий выводок? Это все мелочи. Вы не бездомный и не алкоголик, как минимум. Ну что, представили, что у вас все хорошо? А теперь забудьте об этом. Потому что по сравнению со мной у вас все просто прекрасно.

...Collapse )
 
 
Кэри
11 August 2009 @ 02:40 pm


Блогун - монетизируем блоги
 
 
 
Кэри
03 August 2009 @ 06:51 pm
с 24 по 29 августа Кэри в Москве, если что.
Москвичи? ^^
 
 
Кэри
29 July 2009 @ 07:10 pm
Мастер никогда не спит.
У Доктора есть жесткий диван, больше похожий на лавку. Доктор вертится на нем по ночам, рискуя упасть, и то и дело вздрагивая. Во время этих коротких, бьющих током по мозгам, пробуждений, он обязательно посматривает, как там Мастер.
И никогда не видит его спящим.

По вечерам Мастер демонстративно пристегивает себя цепью к консоли Тардис.
Тардис укоризненно мигает. Умей она говорить, непременно бы сделала выговор за то, что он превращает ее в тюрьму.

Доктор уже наперечет знает все позы, в которых Мастер может находиться.
Он может сидеть, запрокинув голову назад, и вытянув ноги. Может свесить руки между расставленных коленей. Может часами массировать себе виски, как будто у него раскалывается голова. Однажды Доктор даже видел, как Мастер лежал на животе, и болтал ногами в воздухе.
Но никогда - с закрытыми глазами.

- Я тебе доверяю. Нет необходимости это делать, - говорит Доктор, в первый раз видя цепь.
- Ну что ты. Я же заложник. Ты мне не должен доверять. - едко отвечает Мастер, и защелкивает железный ободок на щиколотке.
Доктору слышится в его голосе детская обида и желание сделать назло. Он не знает, какими еще словами можно доказать Мастеру обратное.

В один из дней, когда он навещает Марту, Марта предполагает:
- А может, он просто пытается усыпить твою бдительность такими жестами? Ну не верю я, что он добровольно будет терпеть лишения, если может спокойно смыться.
Впервые Доктор поворачивается к ней спиной первым.

Он приходит раньше, чем обычно, и, стоя в дверях, не может пошевелиться.
Мастер прикорнул на его диване: голова на подушке, ноги еще на полу, сам себя обнимает за плечи.
Веки дрожат так, будто ему снится какой-то сон.
Доктор даже не дышит - чтоб не потревожить. Но стоит моргнуть, как Мастер уже открыл глаза и скалится:
- Пришел проверить, не сбежал ли я? Очень мило с твоей стороны.
На его щеке отпечатался красный рубчик от смятой наволочки.

Вечером, слыша знакомый щелчок кандалов, Доктор не ложится спать.
Он садится, скрестив ноги, просто на пол, рядом с Мастером и берет его за руку.
Естественно, руку Мастер выдирает сразу. Чуть позже пробует прогнать его. Громко ругается. Пытается вывести из себя.
Но Доктор его игнорирует.
Мастер готов убить его за то, что он продолжает сидеть рядом и улыбаться своей идиотской мечтательной улыбкой.

Под утро засыпают оба.
А еще через несколько таких ночей куда-то исчезает цепь.
 
 
Кэри
28 July 2009 @ 11:55 am
Название: Greensleeves
Фандом: Святые из Трущоб
Рейтинг: PG

читатьCollapse )
 
 
Кэри
24 July 2009 @ 06:12 pm
изменить траекторию выстрела - сущий пустяк, казалось бы,
для того, чье имя по миру - громче боя набата,
сильнее взрывной волны.
но пуля летит издевательски медленно,
так нежно целуя в грудь того, кто когда-то был ближе брата,
я слышу, как в тишине звенит раскроенное надвое "мы"..

выстрел бьет как пощечина. пуля режет пространство времени,
"повелитель" - громкое слово. но и этого слишком мало.
твое право не выбрать бессмертие
заставляет меня понять: бой проигран куску металла..
я не должен был ждать милосердия.
пропускаю сквозь пальцы ток твоего ночного кошмара.
твоего тяжкого бремени.

допоет свою песню последняя искра костра, и остынет зола.
ты смеялся - сидеть на твоей цепи? ищи кого-то другого.
я не вправе что-то менять.
изменить траекторию выстрела, кажется, проще простого,
но нужно - стоять и ждать,
пока пролетает пуля, стирая из памяти бой барабанов..
вот и все. ты свободен, мой милый брат.
 
 
Кэри
21 July 2009 @ 03:05 pm
хочешь - уедем в австралию, в жаркий оранжевый полдень
оставим за спинами отчий дом, больницу, могилу Фергюса
кирпичные стены, решетки на окнах,
сплетенные смогом улицы глазго
уколы - на ужин, таблетки - на завтрак
и тысячи сотен аккордов, в виниле разбросанных
оставим другим нашу взрослую грустную сказку

мы будем жить и долго, и счастливо, ну прямо небо-море-облака
твой радужный принт на футболке поблекнет со временем
какой-то прохожий скажет: придурки, и пальцем крутнет у виска,
увидев в парке на лавочке твое любимое
"... and we are proud"

мы будем гордиться собой все равно,
даже когда повзрослеем-излечимся-выздоровеем
приведем в порядок мозги
да сколько еще синонимов можно найти
но мы останемся только собой,
и ты все тот же - рыжий, смешной,
будешь ставить за пультом хиты девяностых..
 
 
 
Кэри
17 July 2009 @ 10:45 am
- Я мог бы залезть на крышу больницы и угрожать оттуда спрыгнуть, если эти сволочи не соберут денег на новый пульт.
- Да, а вдруг они захотят, чтоб ты спрыгнул?
- Тогда я буду угрожать, что не прыгну, пока они не соберут денег на новый пульт!
- Кэмпбелл, они не позволят тебе спрыгнуть с крыши на неделе «Психического здоровья».
- Это была всего лишь первая идея!

- Зачем ты так много пьешь, Эдди?
- Много? Чтоб забыть.
- Забыть что?
- Я забыл.

- Зачем ты прижигаешь себя сигаретами?
- Некоторые вещи можно только прижечь.

- Господи, зачем ты включила свет?
- Я хотела узнать, спишь ты или нет.
- Ну вот теперь не сплю.

- Ты можешь набрать большинство участников – не психов из персонала, но ты должен быть в них точно уверен, потому что кое-кто из персонала не совсем нормальный.

- Что это было?
- Власть развращает. А абсолютная власть развращает до безумия.

- Вроде бы нет новости интересней, чем банда психов, выступающая на сцене в День открытых дверей.
- Но это же Неделя Психического Здоровья!
- Я бросил курить в день борьбы с курением, но мое имя не появилось в газетах.

- Дэнни и Мэри съели один из призов!
- Какой?
- Торт!
- Ну, хоть не плюшевого медведя.

- Вы всегда заимствуете книги без разрешения?
- Я не заимствую, я просто смотрю.
- Как вчера просто посмотрели на дельтаплан?
- Нет, на дельтаплане я точно летал.
- Ваше лечение почти закончено. Вы могли бы выйти отсюда через три недели.
- Я мог бы выйти отсюда хоть сегодня.
- Я так понимаю, побеги для вас – своего рода хобби. А где вы взяли дельтаплан?
- В спортклубе в Патрике.
- Украли?
- Позаимствовал.

- Если замки для вас не проблема, почему бы просто не выйти через главный вход?
- Разве это было бы так весело?

- Тогда я назначу тесты на четверг. Вы планируете быть тут в четверг?
- Я пересмотрю свое расписание побегов.

- Ты справишься. Просто будь собой.
- Но я псих..
- Тогда будь кем-нибудь еще. Майкл Берк подошел бы.

- Розали, ты прячешься от соцработника!
- Они хотят заставить меня переехать в одно из тех мест, Эдди, где куча безумных людей.
- Но и здесь куча безумных людей.
- Но в тех местах люди не смывают за собой в туалете, и нет никого, кто сделал бы это за них. Я там жить не смогу!

- Я не могу смотреть в лицо и врать.
- И ты все еще продавец?

- Как ты мог так врать?!
- Это не ложь. Просто иногда нужно посмотреть человеку прямо в глаза и сказать правду, которая должна быть, вместо той, которая есть на самом деле.
 
 
Кэри
16 July 2009 @ 02:14 pm
совершенно волшебная песня.

 
 
Кэри
16 July 2009 @ 01:51 pm
- Кэмпбелл, как ты сюда попал?
- А вы не догадываетесь? Я маньяк. Но не бойтесь, таблетки делают меня совершенно спокойным! Вот только эти головные боли... они накатывают... О, колокола! Колокола!!

- О, она не псих.
- Что ты имеешь ввиду?
- Ну, она смеется! Она с тобой разговаривает. То есть, она же не разговаривает с маленькими синими человечками с Венеры. Хотя, некоторые мои лучшие друзья, бывало, разговоривали с маленькими синими человечками с Венеры. Нана такая же нормальная, как я.
- Ну, я бы не стал использовать такое сравнение в суде, Кэмпбелл.

- А это была песня “All I want”..
- Кэмпбелл, не слышу тебя.
- Из далекого 1959..
- Все еще не слышу.
- А это Кэмпбелл Бэйн, который сделает вас еще больней!
- Кэмпбелл.
- Эдди! Я душевнобольной человек! Если я начну кричать еще громче, меня свяжут и дадут успокоительного!
- Регулировка громкости, Кэмпбелл.
- ... О, я это знал!

- Ты уверен, что ему можно доверить этот пульт?
- Фергюс, я с этим пультом в интимных отношениях! Мы с этим пультом практически обручены!

- Боже мой, вы доктор или инженер?
- Я пациент.
- Мы тут все пациенты, кроме него, но он такой же. Не волнуйтесь, мы под действием сильных успокоительных и не представляем опасности.

- Что теперь подумает Эвелин?
- Она подумает, что я псих. А я и так псих!

- Я бы принес тебе чаю, но нам не доверяют чайники.
- Конечно, вы же можете обжечься.
- Ага, или надеть его себе на голову. В любом случае потребуется медицинское вмешательство.

- Что ты планируешь делать, когда выйдешь отсюда?
- Да у меня куча планов! Напиться с толпой моих дружков, поехать в отпуск на Сейшеллы или на Майорку, прошвырнусь по ним. А, и потерять девственность! Мне 19, кажется, мне уже пора потерять девственность, правда?
- Мы с мамой подумали, что ты мог бы вернуться к своим экзаменам.
- Ну… не скажу, что это было первой моей мыслью.

- Это в буквальном смысле убивает твою мать. Врачи держат ее на таблетках, потому что она очень расстроена этим.
- Значит, у нас в семье двое чокнутых.
- Твоя мать не чокнутая! До тебя у нас в семье не было сумасшедших.

- Ты в порядке?
- Разумеется, я не в порядке. Я чокнутая.
- Тогда я тоже.
- Но ты снаружи, а я здесь.

- Когда ты уже наконец женишься, чтоб я выкинула тебя отсюда?
- Но бабушка, это моя квартира!
- Ах так, значит, ты женишься, и выкинешь меня?!

- С твоим знанием и опытом и моим помешательством разве мы можем проиграть?
- А ты уверен, что не маньяк?
- Я вдохновленный, Эдди.
- Какая разница?
- Вдохновение, это когда ты считаешь, что можешь сделать все, что угодно. А мания – это когда ты это знаешь.

- В Литве, если ты не женился до 30, перестают запирать от тебя своих дочерей – и начинают запирать сыновей.

- И я знаю, что дело моей жизни будет заключаться в этом! *надевает наушники*
- Ты собираешься стать летчиком?
- Нет, папа, Ди-джеем на радио!

 
 
Кэри
13 July 2009 @ 11:35 am
Дорогие киевляне, у которых имеется сабж, и кто может мне его записать!
Или дорогие киевляне, у которых безлимитный инет, и кто может мне его скачать и записать!
Ми-ми-ми?
*просительно смотрит*
 
 
Кэри
09 July 2009 @ 11:31 am
http://www.diary.ru/~Ta-svoloch/p75031879.htm

все, что вы мне хотели сказать, но не сказали. анонимно, ага. жду.
 
 
 
Кэри
08 July 2009 @ 10:53 am
а пока все рыдают и прощаются с майклом джексоном, я до пяти утра смотрю доктора кто и рыдаю, поверьте, не меньше. развлекательный сериал, ага. тяжело быть фаном девятого доктора, и скептически относиться к дэвиду теннанту, ага. доооооктор... :'(
*впал в меланхолию*
 
 
 
Кэри
07 July 2009 @ 10:22 am
томми сойер совсем не книжный мальчик, все наперекосяк:
он не красит заборы в полдень, он не выглядит как босяк,
не свистит через дырку в зубах, и не шляется по пещерам..
тома любят мама и папа. ну зачем ему тратить время?
а в субботу с отцом он ходит на пристань, поближе к своей мечте:
том мечтает уехать в дальние страны на собственном корабле.

***

томми пишет странные письма, не отправляет, кладет в карман.
от кошмаров ночных страдает, держит в тумбочке мини-ган,
он разбил зеркала в квартире: не выносит взглядов чужих.
мамы и папы тома сойера давно уже нет в живых.
он покупает билет на другое имя, и садится на самолет.
и не подумаю плыть, говорит. нужно лететь вперед.

***

тому тридцать, он вечно в погоне, и так же кричит во сне.
ему снятся звонки и выстрелы. он от этого не в себе.
том всегда смотрит в раму от зеркала, перед походом на край земли.
маму и папу убили. давно. я должен спешить, пойми.
в придорожном wc с рук мистера сойера льется красная вода.
том смеется: ну вот я и в дальних странах. том, пожалуй, сошел с ума.
 
 
Кэри
02 July 2009 @ 01:01 pm
так улыбаются люди которым нечего больше терять
загадочно и спокойно и так светло что как-то странно смотреть
смущенно отвести глаза
хочется
он поправляет ремень автомата на плече
он улыбается
он выходит под дождь из пуль
наконец-то он может сделать шаг без страха
он не прячет глаза
все равно
те что напротив не смогут увидеть в них боль
выгоревшую гладь неба
глубину темного омута
застывший пролитый свет
он улыбается так будто знает ответ
на все вопросы
исполосованного комка нервов
больше нет
он растворился
разлетелся в куски
а в пустоте слишком легко
быть собой
и то что ему твердили с детства
мужчины не плачут
не плачут
мужчины смеются в лицо врагам
и первая пуля что бъется ему в шею
остается брызгами крови
на потрескавшихся
смеющихся
губах

фениксы не возвращаются из пепла
 
 
Кэри
02 July 2009 @ 12:56 pm
угу, у меня новый фандом, новая любовь и новое отп.

зарисовка а-ля первая проба пера, Дастфингер/Фарид, слэш, PGCollapse )